Актуальная литература, поэзия, проза, музыка, актуальное искусство, digital-art, flash анимация, новости культуры,| Тайнинка.ру

- Так на кого мы сегодня пойдем? – деловито спросил Игрунка, высунувшись до пояса в окошко грузовичка. Штуцер холодил ему ляжки, а туловище изнутри щекотал мятно-лимонный холод кровожадных страстей.

- На бегемота! – ответил сквозь левые зубы Птицеед, и сплюнул клейкую желтую слюнную стрелу на правый резиновый сапог.
После плевка Птицеед встал на руки, и в таком положении приклеился вымазанным в слюне сапогом к бортику грузовичка. Повиснув с максимальным удобством, он взялся откручивать крантик под бензобаком, недостижимый в любой другой позе.

- А когда мы на него сходим, я стану охотником? – Игрунка уже полностью вылез на крышу грузовичка, и сидел там, рядом с коленчатой жестяной трубой. Труба сокращалась, ритмично булькала, брякала, и в такт взлетали из нее в небо жирные маслянистые баранки дыма. Пара дымовых колец зацепилась за игрункину ушную кисточку, и теперь все его левое ухо и половина мордочки стали баклажанного цвета.
- Уууу, черномазый… - пробурчал Птицеед, сам имея при этом оттенок напрожег горелого трюфеля, он наконец открутил крантик и бензин побежал токой струйкой. Птицеед отпил, вися вверх ногами (хоботком), половину банки темного пива, и подставил ее под струйку.
- Бензин без пива - деньги на ветер, – мохнато бормотал он.

Игрунка поймал одно из дымовых колец, распахнул рот так, что верхняя крышка черепа с хрустом ударила его по мохнатой спинке, забросил черный бублик в пасть, и захлопнул морду. Глаза его неимоверно расширились, в них со страшной скоростью замелькали зеленые концентрические круги и заплясали небывалые синие черти. Один, особенно наглый бес топнул со всей силы копытом изнутри в игрункину нижнюю челюсть, отчего она сразу отвисла. Черт выпрыгнул изо рта Игрунки, пробежал по борту грузовичка, и нырнул в район головогруди Птицееда, надеясь найти там ребро. Никаких ребер в Птицееде не было, и ничем не удерживаемый бес сполз через хоботок в банку с пивом. Обуянный любопытством Игрунка вытянул вниз морду, задрав вверх хвостик, на котором теперь висели четыре дымовых бублика.

- Мармазетка черножопая! – зашипел злобно Птицеед, вываливаясь из сапога, - пей тут из-за тебя теперь пиво с чертями! – Он еще раз потряс пивную банку, облив все вокруг жирной желтоватой пеной. Черт колотился внутри об стены банки рожками и копытцами, но вылезать отказывался.
- Не смей меня так называть! – Игрунка целился из штуцера прямо
между жвал Птицееду. Черт, желая принять участие в смертоубийстве, выпрыгнул из пивной банки, и запрятался в штуцерный патрон.
- Мармазеткин сын, жопа полосатая! – топал ногами Птицеед.

Оскорбленный в лучших национальных чувствах Игрунка спустил курок. Тут же Птицеед плюнул в жерло штуцера, залепив раструб упругой мембраной. Раздался выстрел, Черт верхом на пуле ткнулся в мембрану и застрял, так что видна была снаружи его расплющенная поросячья мордашка. Птицеед отобрал у напуганного Игрунки штуцер и лихо завязал ствол узлом позади черта.

- Что ж, есть чуть-чуть нечистых сил! – подытожил Птицеед. Выжал пропитанный пивом песок в банку, добавил бензина, залпом выпил смесь, схватил жвалами Игрунку за шкирку, засунул связанный узлом штуцер с Чертом внутри себе в яйцеклад и полез в кабину грузовичка.

Чем дальше от нас предмет, тем меньше он кажется. Чем дальше в прошлое от нас событье, тем короче кажется отрезок времени, в котором оно живет.

Первое солнце звали Ягуар. Последний ягуар сомкнул пасть на горле последнего человека, и закатилось оно. 

Второе солнце называлось Ветер. Люди смотрели в струи, несущие листья и пепел. Отдельные люди успели превратится в обезьян, но ветер унес и этих. И закатилось второе солнце.Третье солнце было горячее других. В бронзовых норах коротышки ковали железо. Умный хохочущий воин был убит прозрачным скачущим камнем. В слепящем свете не было видно лиц, и, чтобы узнавать друг друга люди выжигали горячим стилом тавро у себя на лбу. А потом все смыл огненный ливень. И закатилось горячее солнце.

Третьим солнцем была вода. Когда рассеялся пар в болотах закопошились дети. Сквозь длинные просветы в плотных сиреневых тучах парило душное мокрое светило. В домах на сваях, в покрытых зеленым налетом горшках кипело варево из лягушек. В мангровых корнях завелось могучее племя жадных зеленых людей, и обезьяны нырнули в воду, чтобы до них добраться. Однажды все младенцы мира разом заголосили, увидев вместо пяток раздвоенные хвосты, а потом разом замолчали, потому что все стали рыбами. Мокрое солнце плеснуло в небесный свод огромной, смывающей все волной, и закатилось. 

Теперь каждый придурок знает, что катаясь на лодке по Нижнему озеру, нельзя вглядываться в воду. Однако, естественно, были времена, когда мудрость эта оставалась человечеству недоступна.

Катались как-то несколько беззубых детей по озеру, и один самый маленький, никчемный да худой засмотрелся на солнечные блики на воде. И увидел он в объёмных гулких глубинах огромные игрушки и изумительных ласковых женщин. Потянулся он к ним, перегнулся, плюхнулся в воду и погрузился на дно глубочайшего из озёр.

 Обступили его подводные няньки, зеленое солнце вверху наполнило тело томительным счастьем, и, забыв о своих товарищах, стал он метаться, как лягушонок среди добрых игрушек, а нежные женщины всячески угождали ему. Однако захотел он похвастать своим счастьем, и жалко ему стало детей, что остались на поверхности. Попросил он нянек, и они, закрутив лодку в пузырчатом водовороте, приняли в свой дом еще много его товарищей. Долго играли дети в лунном прохладном забвении почти-что болезненного счастья, но однажды поднял тот самый мальчик голову на луну и вспомнил, как вламывалась она, жёлтая и грубая, сквозь двери, и не было спасения от колючей соломы и мясного дыма, нельзя было не наесться и не уснуть, не было совершенным забытьё, приходилось просыпаться и пить, и все было утомительным, звуки и запахи. Захотел мальчик покоя и забыться для всего своего рода. Попросил нянек. Круглая гора дала трещину, и верхнее озеро рухнуло на долину, смыв деревню, в которой когда-то жил мальчик. Мальчик увидел, как по песчаному дну бредут навстречу ему изумлённые силуэты вытянутых взрослых, спокойных и прозрачных, как ливень. Они приветствовали и обнимали мальчика. Один мужчина посадил его на закорки. Мальчик подумал, что это его отец, однако не важной стала степень родства. Здесь, в текучем стекле, все были равно родными. Мальчик беззвучно захохотал, и глаза его, отражая рыб, вспыхнули ещё раз. Он попросил такого счастья для всего мира. Вся вода, что ходит наверху, рухнула разом на землю и погребла всё, что было на ней. Увидели это подводные няньки и страшно рассердились на мальчика, отобрали у него игрушки и прогнали от себя. Долго и мучительно брёл он по дну мимо низких пучков растений, поднимая винтообразный песок. Но вот голова его показалась над поверхностью, он вдохнул воздух и, шатаясь, выполз на пребрежный ил, на новую и пустынную землю, где обречён был жить теперь в долгом одиночестве. Голова его закружилась, он лёг, спрятавшись от злого солнца в тень выброшенной коряги. Не просыпался он от укусов крабов и не почувствовал, когда упала на него крестообразная тень разогнавшей крабов птицы, мухи покрыли его ноги, а ил на ступнях высох и стянул кожу. Мальчик не просыпался, и сон ему виделся полный красного, щекочущего, щиплющего, вопящего месива, которое было так безнадежно везде, что не хотелось шевелиться и пытаться прогнать.

 Когда он наконец открыл глаза и поднял голову, то увидел спешащих к нему коротких и оранжевых людей. Впереди всех неслись чумазые дети, с которыми вместе он катался на лодке по Нижнему озеру.

Старая огромная большеногая Гала вылезла из своей спрятанной в траве норы и, ленясь вставать на ноги, покатилась медвежонком по поросшему соснами склону, по мягким иголкам вниз, к привычному ручью. В её длиннейших спутанных волосах были иголки, мёртвые листья и паутина. Возложив живот свой на крошечный обрыв над чёрным и зябким омутом, стала она всматриваться в лучистый от полуденного солнца глаз кружащейся воды. Затенённая ветвями вода ничего не отражала, и по причине медленного вращения не было на ней ряби. Она всматривалась долго, и её литое, похожее на маску лицо ничего не выражало, но вот медленно, как выплывает из-за крыш луна, начала появляться на её губах обычная отсутствующая улыбка.

 Гала повзрослела очень рано и выделялась среди своих подруг хитростью и ленью. Жила она сиротой в пустой прохладный хижине, редко умывалась и причёсывалась. Она отлично знала, что собирать еду ей не обязательно, она всегда могла выманить её обманом у проходящих мимо простушек. Со временем подруги её обзавелись мужьями, и она стала обмалывать их детей.

 Однажды она лежала, привалившись к пригорку возле своей хижины, и мимо её ног проходил колдун. Он нёс на спине огромный короб, под тяжестью которого сгибался. Взгляд его, направленный в землю, упал на колени Галы, и старик, почувствовав то, о чём и думать забыл, тут же предложил ей жить в его доме. Галу так потянуло к этому худому, чёрному от загара, старому человеку ,что она решилась, поднялась  и, держась за его узловатые длинные пальцы, преодолела расстояние до его дома.

 У колдуна она жила счастливо и долго. Он не чаял в ней души, ему доставляло истинное наслаждение натирать мёдом её тело, кормить её из своих рук и дарить ей разные забавные вещи. Кроме того, он знал множество историй. Гала впервые поняла, насколько она любопытна.

 Однажды, проснувшись на мокром рассвете, она увидела своего мужа, стоящим в дымном дверном проёме с топором в худых руках. Он, не сообразив, что женщина его заметила, бросился на неё, она ловко увернулась, топор провалился в пустоту ,а старик ударился виском об острый угол. Старик был жив, и Гала не стала бить его, она не была зла. Она ушла в лес.

 Вниз по течению ручья, она нашла удобную нору. Лёжа на обрывчике, над водой, и глядя на её медленное вращенье, Гала жевала мясистый стебель и понимал, что скоро изрядно похудеет. Постепенно внимание её отвлекло что-то, напоминающее одновременно пламя и древесный листок в глубине омута. Снизу, танцуя по кругу и подрагивая, как весенняя канарейка, поднималась к поверхности красная рыбка. Танец этот одурманил и словно усыпил Галу. Он был хорош. Хорош, как кусать большой и сытный овощ и как видеть движение деревьев на вершине горы, похожее на сон перед самым пробужденьем. Потом рыбка начала удалиться, пока не стала красным клопом на поверхности воды. Гала подняла глаза. Сгущались сумерки. Она провела у ручья целый день. Однако она чувствовала, что абсолютно сыта. Все ощущения оказались притуплены, а желания удовлетворены. Удовлетворены голод и жажда, пресыщено любопытство.

 Вечером, лёжа на постели из лапника в песчанкой норе, глядя на тёмное пятно на своде и думая о его происхождении, ленясь при этом встать и проверить, она вспомнила, что пела какую-то песенку в такт танцу красной рыбки. Ни мотива, ни слов она не помнила, но осталось чувство знания, из которого вскоре проклюнулись несколько историй, которые она рассказала сама себе.

 Утром она снова пошла к ручью. И так было каждый день, вплоть до того утра, описанием которого мы начали нашу историю.

 Рыбка уже появилась, когда вдруг в воде отразилось что-то чужое. Гала медленно подняла глаза. Над ней стояла девочка. рыжая и удивлённая. Гале не потребовались объяснения, чтобы понять, что девочку прогнали из деревни. и что ей негде жить и нечего есть. Она сказала: "Будешь жить ее мной в норе. Смотри, рыбка". "Спасибо",-ответила девчонка и стала смотреть в смут. "Там нет рыбки, там только солнце", - сказала она через некоторое время, и Гала поняла, что рыбки и правда нет, а просто блики солнца отражаются в подводных вещах. От этого Гале стало обидно. Тут же она поняла, что рыбка больше не появится, и что причина этого - её, Галы, минутная обида.

 Девочка считана Галу ведьмой и кормила её за то, что та рассказывала ей свои истории. Историям не было конца, и Гале было лень размышлять о том, вспоминает она их или выдумывает. Она прожила очень долго, а когда умирала, к ней пришёл колдун, он гладил её грудь и бедра и напевал ту самую песенку, хитро ухмыляясь и щурясь, как довольный кот. Она хотела спросить его, но не успела.

Вот так вот. Я думаю, что умным людям ре стоит объяснять, что рыбка била действительно солнцем в воде, а колдуна не было вовсе.

В те годы, когда страной правили три скрипучих старика, запретившие растить коноплю и варить пиво, жила на Нижнем озере, ближе к дельте реки Соть, девушка, смешливей которой не рождалось. Стоило во время купания кому-нибудь из подруг плеснуть в неё водой, как хохот сгибал её пополам, и она утыкалась лицом в расходящиеся от её тела круги. Это смешило её ещё больше, и она плюхалась на спину, норовя захлебнуться. Все говорили, что хохочет она перед пропастью, однако жила девушка счастливо. Правда, девченку не пускали на собрания, потому что её разбирал смех от напыщенного вида вождя. Не брали девушку на похороны и свадьбы. Её смешило, что людей жарят после смерти на кострах, как баранов, только последних вовремя снимают с огня. В свадьбе её смешили и наряды, и серьезные лица молодожёнов, и особенно жёлтые фигуры четырёх правителей, каждый из которых имел право попользоваться невестой до жениха. Только они этого не делали. Интересно почему. Однажды, во время засухи, её должны были принести в жертву. Однако, когда колдун собрался вырезать ей ножом грудь, она расхохоталась. Таинство было разрушено, и она довольная вернулась домой. Мать плакала и спрашивала, что может быть смешного в том, что их семья теперь опозорена? Девушка сказала, что точно таким же ножом, каким колдун хотел её зарезать, отец вечерами вычищает грязь из под ногтей, а мать чистит яблоки.

 Однажды она привела домой парня под стать себе. Жилистого и худого, смешливого и конопатого. Мать позволила ему остаться. И всю ночь с чердака доносился их смех. Они смеялись над тем, что отличает их друг от друга, и не могли остановиться.

 Утром мать поднялась на сеновал и позвала соседей. На чердаке никого не было. Там был только смех. Кто-то все громче и заливистее хохотал над вытянутыми лицами изумлённых, набившихся на чердак людей. Потом рассветный ветер рассеял смех как туман, разнёс его по равнине, и всё в мире стало как прежде.

Слышали невидимый топор многие. Но что-нибудь толковое рассказать о нём вряд ли кто может. Одни говорят, что руководствуясь стуком его, можно выйти из леса, если к примеру, заблудишься. Другие отвечают, что он наоборот в чащу заманивает. А мне вот представляется, что и те, и другие правы, а точнее никто не прав. Всё потому, что известно мне, откуда он взялся.

 На холме, за собачьей косой, тогда стоял деревянный дом, в котором жил человек, разводивший коз и ловивший рыбу сетью. В детстве, во время войны, его оскопили солдаты, поэтому жил он совсем один. В гости к нему ходить считалось делом постыдным, к тому же говорили, что он болен проказой. А может и проказа, и всё остальное - так, байки. Просто жил себе одинокий человек.

 Однажды проснулся он среди ночи от колючего синего света в окне, и так на пугал его этот свет, что спрятался он как ребёнок с головой под одеяло и пролежал так до рассвета.

 Свет этот стал каждую ночь его будить, и однажды всё же решился он выглянуть в окно, а через пять-шесть дней и вовсе выйти из дома ночью.

 Увидел он, что свет этот бьёт от леса, что каждое дерево бросает в темноту синие лучи, и что пронзают эти лучи дома и горы. Сразу многое ему открылось одним шлепком. Понял он, что деревья только кажутся посторонними, и что, пока есть это сияние, не будет в мире покоя и бессмертия. Взял он тогда топор и пошёл, чтобы срубить весь лес, прямо сейчас. Даже не подумал, что такая работа тяжеловата для престарелого кастрата, к тому же больного проказой.

 Взялся он за дело ретиво, только щепки полетели, и так ему работа эта понравилась, что не чувствовал он ни усталости, ни голода, и забыл о себе вовсе. И только когда понял, что не видит перед собой кончика своего носа, который видишь всегда, очень испугался. Посмотрел он вниз, на себя и не увидел ни ног, ни рук, ни живота. Запаниковал он и бросился скорее дальше деревья рубить, чтоб забыть обо всём и не вспоминать никогда. Так и рубит до сих пор. А что рубит и где, он не видит, потому что глаз у него тоже не стало.