Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Сестра жалости (повесть) | Сестра жалости (глава1)
Сестра жалости (глава1)
Автор: Лида Юсупова   
22.01.2010 11:34

Загробный вьется мотылёк,
то близок, то почти далёк…
Андрей Николев. 

1.



– Камиль, – он протягивает Жоржу Грегори свою маленькую ладонь, и Жорж Грегори смотрит на нее, будто как раз для этого палач ее и протянул – смотрите! вот она – рука правосудия! Палач молчит, улыбается нечитаемой улыбкой, Жорж Грегори берет его ладонь – оказавшуюся вдруг обжигающе горячей – быстро пожимает ее. Сразу на душе становится очень тяжело. И палача тоже вдруг охватывает нехорошее предчувствие. Он кивает, идет к чугунным дверям, прислоняется к ним плечом, нервно достает из внутреннего кармана пиджака школьную тетрадку и, близко поднеся ее к глазам, еще раз проверяет вычисления: длина веревки, вес тела… Безголовый призрак госпожи Сарао пересекает комнату – госпожа Сарао идет будто по невидимому ковру, ее ноги не касаются пола. Она приближается к Камилю, он смотрит на нее, сквозь нее, потому что госпожа Сарао полупрозрачна. Это он, Камиль, надел на ее гордое лицо черный мешок, и на ее крепкую шею – тяжелую петлю, и это его глаза встретились с ее взглядом – ослепленные вспышкой ее глаз, как вспышкой фотоаппарата, когда ее голова вдруг выпрыгнула из провала эшафота и с резким, жестким стуком упала к ногам воскликнувших в один голос «Ааааах!» зрителей казни. Причиной этого досадного обезглавливания, как потом выяснил Камиль, была ошибка тюремной администрации: что-то случилось с их глазами,  набитыми на взвешивании обреченных мужчин, эти глаза госпожу Сарао вознесли – позор, говорит палач Камиль (в интервью газете «Жизнь»), во всей тюрьме не было даже никаких вообще весов! –  и в результате на руки начинающему палачу, а это случилось ровно 20 лет назад, была выдана тетрадная страничка в небесно-голубую клетку, на которой значился рост и вес (и зачем-то объем груди) казнимой женщины: при объеме груди 120 сантиметров и  росте 175 сантиметров, ее вес составлял, согласно этой бумажке,  всего 40 килограммов.


Молодой Камиль, приученный не сомневаться в выводах начальства, старательно рассчитал длину веревки*, и когда в назначенный час госпожа Сарао явилась, ведомая взволнованными охранниками, Камиль совсем растерялся: госпожа Сарао была в возрасте его матери, вернее, в том возрасте, в каком была бы его мать, если бы не умерла при родах (ему сказали, что она умерла при родах, но это было неправдой) – Камиль не знал, как она выглядела даже на фотографиях в семейных фотоальбомах, он с младенчества воспитывался в приюте, но инстинктивное желание найти свою мать приучило Камиля заглядывать с надеждой в лицо каждой женщины. Пронзительным, страдающим взглядом сироты он встретил госпожу Сарао, это была проверка на его профессиональность, и он ее не выдержал; Камиль хотел провалиться сквозь землю, и провал был в двух шагах от него – две створки в деревянном полу… Высокая, статная женщина, она была, по крайней мере, вдвое тяжелее начертанного. Она была одета в черное сатиновое платье; черные с проседью волосы вились, длинные, они были заколоты на затылке, мелкие локоны выбились из прически, падали на ее покатые, крепкие плечи. У нее были широкие, почти мужские брови, близко подступавшие друг к другу на переносице, и разделенные там короткой, прямой четкой линией, как тельцем мотылька. Под бровями жили огромные глаза, направившие сейчас все свое любопытство в узкие, маленькие светлые глаза палача – а у нее были черные глаза, которые ее черное платье делало еще чернее – и ищущие там его беды: ее взгляд шел вглубь его прошлого и настоящего, касаясь всего дрожащего, колеблющегося, трясущегося и падающего в неподвижности, и острожным, уверенным движением она ставила вещи на место, находила точки равновесия – весь этот внутренний душевный разброд будто только и случился по причине ее отсутствия, и вот точка опоры найдена, и в душе палача Камиля наступает мир. Всего на эти несколько коротких минут перед смертью госпожи Сарао!

Даже когда она будет приходить на все его казни, вот как сегодня, тихо парить над полом, двигаться быстро и плавно, всегда вначале подходить (подлетать) к нему, давая знать, что только ради него она здесь, что та встреча была очень важна и для нее, и – как бы ужасны не были ее последствия – именно к ней она и шла всю свою жизнь, – ощущение долгожданного душевного равновесия никогда больше не вернется к Камилю…




… И вот наступает 1751 год, легкий снежок вьется в морозном воздухе, и вьется французская речь – мы в Квебеке, сынок Камиль, во французской Канаде, и это твой прапра(не знаю, сколько раз)дедушка барабанит на барабане, гренадер, красавец по имени Жан Королер. Нет, он уже отбарабанил свое и теперь заключен в тюрьму. Это его голос слышит  Франсуаза Лоран. Почему он там, почему он с той стороны стены? Читаем энциклопедию жизнеописаний: «26 января 1751 года Жан Королер, проживавший в бараках у ворот Сан-Жан, отправился «немного выпить» в таверну «Лаформ». Там, в ответ на оскорбления собутыльников, он вызвал одного из них, солдата по имени Коффре, на дуэль. Поединок состоялся тем же вечером в окрестностях Сан-Жана. Противники скрещивали шпаги всего нескольких минут, потому что уже во время второго захода Королер поранил Коффре, уколов ему палец на правой руке. Кровь пролилась, честь барабанщика была восстановлена; дуэлянты убрали шпаги и вернулись в таверну «Лаформ» продолжать пирушку. Но весть о дуэли достигла ушей начальства, и было издано предписание арестовать преступников. Однако схвачен был лишь барабанщик Королер – солдат Коффре скрылся». Пропустим несколько предложений, пролистаем мучения похмелья, и вот совершенно протрезвевший юноша – как он бледен! –  предстоит перед военным судом, и витает в сквозняке судебного зала усталый тенор генерал-лейтенанта Франсуа Дайне. Энциклопедия жизнеописаний: «6  марта 1751 года генерал-лейтенант объявил, что следствие по обвинению Коффре в неповиновении суду было тщательно проведено,  но назначил еще один месяц на дальнейшее расследование, в течение которого Королер 'останется в заточении'.  6 апреля королевский прокурор опротестовал решение суда как противоречащее антидуэльному Указу Его Величества Людовика XV, а именно Статье VI, обязующей суд принимать решение 'только после дальнейшего расследования', длительность проведения которого не может быть менее одного года, и 2 июня суд продлил срок заточения Королеру на один год 'для расследования обстоятельств дела'».


Франсуаза Лоран, служанка, двадцатилетняя дочь тамбур-мажора Гастона-Антона Лорана, украла одежду у своего господина, маркиза Жака-Жозефа Помежо, воспользовавшись его добротой и доверием, и еще тем, что уродилась она высокой и статной, телом своим очень схожей с телом маркиза. Облачившись в мужские одежды†, Франсуаза Лоран отправилась гулять по городу, сладострастно ловя взгляды встречных девиц. На рыночной площади она познакомилась сразу с пятью молодыми лавочницами. Польщенные вниманием прекрасного юноши в благородных одеждах, лавочницы заперли свои лавки и, окружив Фансуазу Лоран плотным кольцом, последовали за ней в таверну «Лаформ», где пили и гуляли всю ночь. Просадив таким образом все свое жалование служанки, маркиз развез счастливых и пьяных девушек по домам, и, тоже счастливый и пьяный, взошел на крыльцо, как ему уже казалось, своего дома. Стоя на этом крыльце, в прохладном рассветном бризе, каким-то таинственным образом долетавшим с несуществующего поблизости моря, маркиз Помежо коснулся своей щеки, и почувствовал нежно-колкую щетину. Он повернулся и сошел с крыльца. Улица была абсолютно пуста. Булыжник блестел, будто его омыло морской волной. Бледно-голубое небо казалось заспанно-отстраненным. Маркиз быстро пошел по улице, жалея, что не приказал извозчику сразу отвезти его к морю. Потом он стал жалеть, что растранжирил все свои деньги, вместо того, чтобы сберечь их до утра, и купить себе место на корабле, и отплыть во Францию. Он подумал, что мог бы наняться матросом на какое-нибудь торговое судно, но представив, что на замкнутом пространстве корабля в безысходной свободе моря его будут окружать другие матросы, грубые и сильные мужчины, он ощутил неуверенность в себе. Поднявшись до перекрестка, откуда улица вдруг начинала стремительно снижаться к поблескивавшему вдали морю, маркиз остановился. Как легко было бы сейчас сбежать под горку, бежать и бежать – и взлететь по трапу под паруса вольнолюбивого корабля! Сбежать и уплыть от этой жизни – в новую! Маркиз снова потрогал свою щеку – щетина рассеялась, будто звезды на небе, щека была абсолютно гладкой. Тут же слева хлопнула дверь – пышных форм прачка с огромной корзиной, которую она небрежно придерживала правой рукой, поставив на изгиб своего бедра, сонно щурясь, посмотрела на маркиза и чуть поклонилась, отчего из ее корзины на уже подсыхающую в набирающем силу солнечном свете мостовую выскользнуло что-то белое и легкое. Женщина не заметила потери и быстро пошла вниз по улице. Маркиз хотел ее окликнуть, но подумал, что голос его будет звучать слишком высоко – высоко с вышины – а прачка уже почти бежала, так крут был спуск. Далекое море позеленело – Маркиз вспомнил, что там, конечно, не море, а просто лес, это лес блестел, мокрый от утренней росы, высящийся на противоположном берегу реки Сан-Лоран.  

«Приговариваю служанку Франсуазу Лоран, 20 лет от роду, дочь тамбур-мажора Гастона-Антона Лорана, к смертной казни через повешение на веревке за горло до тех пор, пока она не умрет. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Тук!

Из энциклопедии жизнеописаний: «В период заключения в Квебекской Королевской тюрьме Королер содержался в камере, расположенной по-соседству с камерой Француазы Лоран. 26 октября 1750 года молодая служанка была признана генерал-лейтенантом королевской юрисдикции Монреаля Жаком-Жозефом Гитоном де Монрепо виновной в совершении кражи одежды маркиза Жака-Жозефа Помежо и приговорена к повешению. 12 марта 1751 года Генеральный Консул подтвердил этот приговор, назначив 'отсрочку исполнения ввиду отсутствия палача'. Действительно, палач Колонии Жан-Баптист Дюкло скончался 28 декабря 1750 года, и найти ему замену пока не удавалось. Вот при таких обстоятельствах Франсуаза Лоран и познакомилась с Королером, который спас ей жизнь».


Прежде чем мысленно выйти за пределы ограниченного шестью каменными гранями пространства, надо мысленно в него проникнуть, и далее проникнуть в мысли заточенной Франсуазы Лоран. Как однажды она вырвалась из своего ограниченного женского, войдя в запретное мужское, так теперь она должна вырваться из единственной ей назначенной возможности – в невозможность свободы, находящейся за пределами, непреодолимыми до такой степени, что реальность за ними сама по себе даже не существует, а должна быть рождена воображением освобождающегося. Тюрьма, окруженная несуществующей свободой, которая может стать свободой только усилием мысли пленницы. Франсуаза Лоран должна была выйти за пределы своей судьбы. «Она находит маленькую дырочку в каменной стене». Не зрением, а слухом. Она слышит голос, напевающий марши. Она слышит, как музыкант, скучающий по барабану, барабанит ладонями по стулу и по столу, его ладони бьют по натянутой бычьей коже барабанной перепонки Франсуазы Лоран. Франсуаза Лоран поворачивается правым и левым ухом к стене, водит шеей, закрывает глаза, замирает, приседает, ложится на ледяной пол, медленно поднимается, ползает на коленях, сомнамбулически ходит вдоль стены – она ищет дырочку на слух. Конечно, вначале у нее нет никакого плана – ее просто ведет этот звук, и она еще не знает, куда. Она слышит молодой мужской голос, и, в отсутствие других голосов, он становится ей настолько близким, что ей начинает казаться, что это она сама, та (тот! Маркиз!), кем она была в самую счастливую ночь, ставшую ее самым большим несчастьем – Франсуаза Лоран представляет Жана Королера своим двойником, и теперь воссоединение становится жизненно необходимым. Двойник не знает еще своего предназначения. Франсуаза Лоран должна превратить ту стену, тот воздух тюремной камеры с той стороны стены в свое лицо, в свои глаза, губы, ямочки на щеках, в свои волосы и нежные руки, в глаза, полные страсти и целомудрия.

Франсуаза Лоран была заточена в одиночество‡, в полумрак, холод, сырость; у нее не было зеркальца, чтобы увидеть себя, и чтобы пускать солнечных зайчиков – выпускать на волю сквозь оконные решетки, давать знать миру о своем существовании, – да и солнце не дотягивалось своими лучами до ее окна, находившемся так высоко, под потолком, и прикрытого снаружи козырьком от дождя, а на самом деле, от неба. «Не только дождь или свет не может упасть на меня, – а как бы рада была Франсуаза живым каплям дождя! – но и взгляд Бога». Франсуаза Лоран была сердцем стены, отделявшей ее от Жана Королера. Только с помощью этой стены она сможет явить себя. Франсуаза Лоран уповает на воображение заточенного дуэлянта.

Когда Франсуаза Лоран говорит «Эй!», она посылает всю себя в одном выдохе, ее двойник находится так далеко. Жан Королер уже лежит на соломенной лежанке и засыпает, какие-то картинки-полусны проносятся у него перед закрытыми глазами – в это туманное пространство между сном и жизнью любят заплывать корабли будущего и  посылать свои морские сигналы: Жану Королеру привиделся огромный парусник и на нем матрос, он сам, Королер, машущий цветными флажками, но их смысл Королер не знает, это его злит и выталкивает в явь. Королер открывает глаза и видит залитую лунным светом камеру. Странно, луна еще ни разу не заглядывала сюда. Наверное, лунный луч отразился от ангельского крыла, почти подумал Жан Королер, то есть эта мысль сама по себе пришла к нему и тут же исчезла, не достигнув словесного выражения. В лунном свете прозвучал женский голос:

– Эй!
 
Королер вздрогнул. «Я с ума схожу?» Он боялся сойти с ума – заточение в неволе заставляло его мозг работать совсем по-новому: Королер стал очень внимателен к деталям, в своем новом уменьшившемся и упростившемся мире он посвящал дни разглядываниям и прислушиваниям; причем, слух в условиях ограниченного пространства стал важнее зрения – редкие звуки, доносившиеся в маленькое зарешеченное окошко, рождали в воображении Королера иногда такие красочные, многосюжетные картины жизни вне стен тюрьмы – он полностью забывался в их созерцании, исчезал в воображаемый внешний мир.

Итак… – и это ведь всё госпожа Сарао говорит палачу Камилю, а вернее, бессловесно сообщает, – итак, мы имеем двух узников, а между ними – стену, и маленькую дырочку в этой стене, и еще мы имеем смерть, забравшую себе палача, саму себя пожравшую, закольцевавшуюся, зашедшую в тупик самой себя, и тупо застывшую – камера Франсуазы Лоран и есть тот самый тупик, – но, буквально, в любую минуту могущую, буквально, вернуться к жизни: как только какой-нибудь лихой паренек вдруг решит выбрать себе самую презираемую профессию и навсегда запятнать свой род.

Кто не побоится запятнать свой род? Сирота. Жан Королер был сиротой.

– Эй! – позвала Франсуаза Лоран.

Королер смотрел на залитую лунным светом стену. Голос шел из стены. Королер спал у северной стены – в тюрьме он начал с особым почтением относиться к сторонам света, следя за движением теней, – и голос доносился из северной. Королер перестал дышать. И Франсуаза Лоран, с той стороны стены, тоже перестала дышать, прислушиваясь. Они оба прислушивались к абсолютной тишине. Можно сказать, что в эти секунды, в мгновения до знакомства друг с другом, они оба прислушивались к смерти, которая вместе с голосом Франсуазы Лоран уже просочилась в судьбу Жана Королера и разлилась лунным светом. Потом они оба одновременно вдохнули воздух.

 – Эй!

– Кто там? – прошептал Королер. Струящаяся в лунном свете пыль чуть дрогнула от его дыхания. Стена молчала. Напряженно молчала. По-другому стены молчать не могут. Стены всегда напряжены. Если это глюк, подумал Королер, он ответит на мой  шепот. Но стена молчала.

– Эй! – сказал громко Королер, и тут же, испугавшись, что разбудит спящих сокамерников и они отберут у него этот чудом явившийся ему голос, он в один прыжок перелетел с лежанки на стену – волей судьбы в эту ночь он лег недалеко от нее  – и, припав к стене щекой, твердым низким голосом спросил:

– Ты кто?

– Франсуаза Лоран! – страстно ответила стена.

Как мотылек, притягиваемый светом свечи, этот музыкант безошибочно прилетел к источнику звука. Франсуаза Лоран несколько дней искала поющую и стучащую дырочку – Жан Королер обнаружил ее в один прыжок.

Голос Франсуазы Лоран приходит в его жизнь, когда эта жизнь уже становится для Королера малозначима, сам себе он становится малозначимым, Королер исчезает, он не хочет больше жить, он еще не сказал себе этого, но он почувствовал, что не хочет больше жить, и вдруг этот ласковый голос… Как будто в сиротский приют пришла его мать, и сразу весь мир изменился – узелки развязались, и веревочки причин и следствий радостно сцепились в новых, осмысленных, неразмыкаемых объятиях.

– Благослови тебя Бог, – сказал Королер.
– У тебя красивый голос, – сказала Франсуаза Лоран.
– Ты мой ангел.
– Как тебя зовут?
– Королер. Жан Королер. Все зовут меня Королер.

Франсуаза Лоран почувствовала, что это очень важный момент, ее интуиция сигнализировала: надо что-то сделать, но Франсуаза не знала – что именно... Жан Королер махал флажками, но во тьме было не прочитать. Или в тумане. Неважно. Важно то, что ей надо угадать. Это как стихотворение. Этот камень, стена, скала. Петроглиф – говорящий. Франсуаза Лоран как шаманка, вызывающая духов. Она должна читать стену – петроглиф интуиции. Угадывать единственно правильное направление линий. Жан… Она беззвучно произносила его имя. Жан… Франсуаза впервые почувствовала нежность к этому неведомому мужчине, так напряженно сейчас ждущему ее ответа. Нежность, нежность… Жан… Жан… Жозеф… Жан-Жозеф, маркиз Жан-Жозеф!

– Жан-Жозеф? Жан-Жозеф Королер? – спросила Франсуаза.

Франсуаза Лоран теперь могла видеть Королера – он стал ее двойником: маркиз, чьи одежды она на себя преступно надела, и за что должна теперь умереть, вернулся к ней, чтобы ее спасти – не может быть стены между близнецами! Они – отражение друг друга! Стена-зеркало. По ту сторону – она сама. Она теперь может видеть – себя! Мы все одинаковы внутри, но различны снаружи. Мы все одинаково несвободны внутри, но по-разному свободны снаружи. Мы – близнецы, которые должны соединиться. Стена-зеркало! Стена – только видимость стены. Несвобода – только видимость несвободы. Смерть – только видимость смерти. Мы одинаковы внутри и одинаковы снаружи, мы одинаково несвободны внутри, и одинаково свободны снаружи, мы должны соединиться, чтобы… 

Королеру показалось очень странным, что женский голос, доносившийся из стены, сразу дал ему новое имя. Он не понимал, хотел понять, нравится ему это или нет, приятно ли ему, что кто-то, совсем незнакомый, вдруг так смело (нагло?) вторгается в его самое сокровенное: она называет меня по-новому, создавая новый, для себя свой, вход в мое я, опасно ли это, нужно ли это мне, – так примерно он чувствовал, – или этот вход, на самом деле, всегда существовал, он всегда существовал, невидимая никому, даже мне, дверь, неугаданный замок, и ключ-то был всегда у нее, у той женщины за стеной, в ее устах – ключ. Птица интуиции на ветвях-костях смерти расправляет крылья, и ее сердце поет предчувствием полета-побега.  Невеста за каменным покрывалом, красота за каменной фатой, неразгаданная, но желанная, и – что непереносимо осознавать – он ее никогда, никогда-никогда не увидит! Он ее никогда не увидит. Ее казнят! В любую минуту ее могут казнить. Сейчас он узнает об этом, Франсуаза Лоран расскажет ему свою судьбу, и он поймет, что он никогда не увидит эту женщину, давшую ему имя, и чей голос так близок и добр; Королер стремится к ней, а между ними – смерть.

Стена, смерть. Эти слова удивительно похожи. Смерть длиннее только на одну букву, и эта буква – петля. Королер покорно соглашается с новым именем – никак не дает знать Франсуазе, что он удивлен, или что ему приятно, если ему приятно быть названным ласковым женским голосом – вот, будто он только что родился, и наконец обретает имя из уст матери, – или что, наоборот, неприятно, ведь у него уже есть имя, и он не ее раб, чтоб получать тут от нее имя, а он свободный человек! Cвободный? Нет, он и есть раб, и она тоже – рабыня, значит он тоже должен дать ей имя. И он даст, только не сейчас, но очень скоро.  

Итак, пока что они успели сказать друг другу следующее:
– Эй! Эй! Эй!
– Кто там? Эй. Ты кто?
– Франсуаза Лоран!
– Благослови тебя Бог.
– У тебя красивый голос.
– Ты мой ангел.
– Как тебя зовут?
– Королер. Жан Королер. Все зовут меня Королер.
– Жан-Жозеф? Жан-Жозеф Королер?

Это были короткие фразы – маленькие слова, которые они бросали в маленькую дырочку, привыкая к голосу друг друга, и проникая сквозь эту маленькую дырочку в совершенно новую реальность, где их двое, где больше нет одиночества, и где желание исчезнуть превратилось в желание быть вместе.

– У тебя были женщины?
– Слушай, ты мне очень нравишься.
– Я красивая.
– У тебя светлые волосы?
– Золотые.
– У тебя голубые глаза?
– Как ты угадал? Да, у меня ярко-голубые глаза. И большие. С пушистыми длинными ресницами.
– А губы? У тебя маленький рот, пухлые губки?
– Вот я их облизала. Мокрые, красные, пухлые губки. Горячие.
– А щеки? Они румяные? У тебя есть ямочки на щеках?
– Вот я сейчас положила свои мягкие пальчики на круглые щечки. У меня кожа нежная, как у младенца. И на шее тоже очень нежная кожа. И на моих узких покатых плечах. И на моей высокой упругой груди. И на моем круглом теплом животе. Я сейчас его трогаю. Очень нежная кожа.

.............................................................................



Можно вырваться из своего тела, переделав его. И таким же способом можно вырваться из тюрьмы. Или, в случае Франсуазы, можно вырваться из тюрьмы, переделав свое тело – в желанное с той стороны стены.


Тело Франсуазы

Вначале ее тело было только ее телом – и, в то же время, как и сама Франсуаза, оно было частью этого мира, и, в то же время, как будто его и не было – неотрывное от мира, оно ему и принадлежало, исчезая в нем, теряясь. В детстве Франсуаза воспринимала свое тело как что-то, в чем она может быть – его человечность не имела для нее значения: глядя на таракана, она думала, почему она не насекомое, ей было бы интересно побыть насекомым, и так же она завидовала воробью – ей казалось вполне возможным, и естественным, перемещение из ее случайного тела в любое другое. Однажды она подумала, что должна стать деревом... Ей было шесть лет... Она помнит это дерево... Огромный клен, или он казался ей огромным. Его молчаливая доброта – дерево не отвергало ее. Его тело не отвергало ее тела. Все остальные были постоянно в движениях своих жизней, ускользали, удалялись, удаляли от себя Франсуазу – у них всегда, как оказывалось, были дела поважнее и поинтереснее ее: насекомые улетали или прятались в траве и под камнями, птицы вспархивали на крыши домов или, словно дразнясь, взмывали так высоко в небо, что каждая из них превращалась в точку – несуществующую, если хоть на мгновение оторвать он нее взгляд, все внимание в котором сосредоточено – сжато – до этой призрачной мизерности (хотелось бы Франсуазе превратиться в абстрактную точку? нет...). А дерево – вот оно. Всегда близко. Его можно обнять, и оно в своем живом, взрослом превосходстве будет здесь для тебя, возвышаться защищающе над тобой, с постоянством, на которое можно положиться, и которое – как постоянство любви родителя к ребенку – выражено в терпеливости. А его кора... Эти выпуклости и трещины, которые она помнит до сих пор – находящиеся на уровне ее лица; лицо дерева, находящееся на уровне лица обнимающего его ребенка.§

Ее телесная гладкость и ровность, которые она помнит до сих пор, и потерю которых она до сих пор оплакивает и не может простить времени, отобравшему у нее правильность кленового ствола; желание взрослой Франсуазы поменять свое тело на мужское, возможно, выросло из этой скорби по своему детскому телу.
Она вспоминает, как, однажды увидев, случайно, детскую могилку (возвращаясь с похорон родственника) на городском кладбище, она почувствовала исходящее от этого холмика с маленьким плоским камнем очень интимное, секретное притяжение; захороненные детские тела – среди них должно быть ее детское тело...
Как-то в детстве голая она стояла под летним теплым дождем, и это стекание капель по ее телу, ровные сияющие линии, она постоянно вспоминает, каждый дождь ее взрослой жизни постоянно напоминает ей о них. Она помнит свое детское тело – взглядом от груди к животу, соскальзывающим, от живота по гладкому паху к ногам – кленовый ствол, на который она словно смотрит изнутри его кроны – где она чувствует себя уютно и в безопасности, вместе со всем миром, увиденным-услышанным-почувствованным ею, понятым или запомненным (чтобы понять позже).  

Но Франсуаза была молодым – голым – деревом. Если бы тогда она обросла корой, кора бы защитила ее от времени, так же, как и от воды, и от холода – воду и холод детское тело Франсуазы переносило с глубочайшим страданием. Даже то, теперь лелеемое в памяти, воспоминание о дожде, родилось из страдания. И вообще, Камиль, все детство Франсуазы было страданием. Страданием – и онемением, сном страдания, передышкой, краткой временной смертью. Поиски тела – страдание. Вырастание из тела – страдание. Мечты и общение с природой – забвение, онемение. А были ли поиски тела – поисками любви? Ведь только когда кто-то Франсуазу полюбил, а это был соседский мальчик Артюр, только тогда Франсуаза породнилась со своим телом, приняла его, посмотрела на себя в зеркало и увидела себя, и – в мгновение, головокружительное, – из полного отрицания телесной себя кинулась в полное себя обожание. Ее тело оказалось желанно. Через желание Артюра она его приняла. К Артюру она осталась равнодушна. 
 
И, приняв свое тело, Франсуаза приняла и всю историю его превращений – она не выбрала одно (выбранное Артюром), а великодушно, или равнодушно, или не решаясь отвергнуть себя в других телах, полюбила себя во всех.

.............................................................................



– Стань палачом, моя любовь.
– Что?
– Стань палачом, для меня! Только в этом наше спасение.
– О чем ты говоришь, Франсуаза? Ты что?
– Королер, у них нет палача. На суде сказали, что палач умер. И поэтому они и держат меня здесь. Ждут, когда у них появится новый палач. В любую минуту кому-то может придти в голову стать палачом. В любую минуту. Ты понимаешь? И тогда уже судьба – всё! – будет неуправляема. Но мы сами можем стать своей судьбой! Но для этого ты должен стать палачом. Сегодня же, сейчас же напиши прошение о том, что хочешь стать королевским палачом. А потом напиши прошение о женитьбе! Как только они назначат тебя палачом, скажи им, что ты хочешь жениться на Франсуазе Лоран, ожидающей казни. Палач не может казнить свою жену! Они не посмеют тебя заставить. Мы не умрем вместе, мы будем вместе – палаческой семьей. Мы обманем смерть! Мы будем вместе, моя любовь! 

Камиль, сынок Камиль, она не может его не любить. Она будет его любить. Если бы она могла полюбить тюрьму, она бы полюбила тюрьму, но только если бы эта любовь могла что-то изменить. Тюрьма же неподвижна и неизменна. Разве это не просто, полюбить того, кто за стеной? В воображении Франсуазы есть прекрасная форма, куда образ Королера легко ляжет, – вакуумной пустоты форма, зияющая в искрящемся воздухе, которую она создала по образу и подобию своему, и это алтарь для ее идеала, поэтому, когда Франсуаза говорит Королеру дешевые и явно манипуляционные слова – «ты – мой идеальный мужчина» – она более чем конкретна, она принимает его в себя, в свою судьбу, при этом полностью жертвуя себя ему; она готова поклоняться Королеру, она готова раствориться в нем, но только в обмен на его героизм – Королер должен стать героем, совершить подвиг, победить смерть, спасти Франсуазу. Героизм Франсуазы в призыве героизма Королера. Они должны выступить против смерти как героические близнецы, только так они ее победят. 

– О Господи… А это можно, Франсуаза?
– Мы перехитрим смерть, короля, суд, наши судьбы, а потом мы их еще раз перехитрим и уплывем в море, на корабле, и станем пиратами! Или просто станем жить, очень счастливо. Но они нас не найдут! Я клянусь тебе, мой Королер, что я буду верна тебе до конца своих дней.
– Я чувствую себя героем в преддверии подвигов.
– Ты мой герой.
– Я стану твоим палачом.
– Мой палач.

Из энциклопедии жизнеописаний: «Помимо указов об отмене или  приостановлении казни или указов о помиловании, осужденным на смерть даровалась еще одна возможность избежать виселицы: мужчине – стать палачом, женщине – выйти замуж за палача. Зная это, молодая преступница решила так обольстить Королера, чтобы, потеряв голову, он готов был пойти на все, ради женитьбы на ней, даже стать палачом – обрести профессию, считавшуюся в то время самой позорной. После нескольких месяцев соседства с Королером, она достигает своей цели».

В ту ночь Франсуаза почувствовала странную, неведомой ей прежде глубины, бездонную, тоску одиночества. Это была самая темная ночь в ее жизни, сынок Камиль. Смерть нашла палача, и ожила – она стояла посреди камеры и молча смотрела на свою завтрашнюю жертву. Обретя палача, смерть приняла его облик: посреди камеры Франсуазы стоял Королер. Но Королер и Франсуаза уже успели стать двойниками-близнецами: смерть приняла облик Франсуазы. Смерть в облике Франсуазы-мужчины стояла посреди камеры Франсуазы-женщины. Но Франсуаза не видела свою смерть, потому что ночь была беспроглядна.

Утром она просыпается от лязга замка, звона ключей, скрипа петель, громких мужских голосов, от вдруг яркого солнечного света, вся камера в солнечном свете. Два стражника грубо толкают Франсуазу:
– Вставай! Пора!
– Нет! Подождите! Куда вы меня тащите! – кричит Франсуаза.
Франсуаза вырывается, она знает, что Королер обещал взять ее в жены, он не мог не сдержать слово, она верит Королеру, он просто еще не успел подать прошение, а они уже торопятся ее казнить. Что, если он не успеет, что, если ему не разрешат жениться на ней? Или уже не разрешили, и вот поэтому ее волокут по коридору! Она рыдает, она уже не вырывается, но она не в силах сама идти – безнадежность, зачем куда-то идти, Франсуаза хочет умереть здесь и сейчас.

Солнечный тюремный двор. Выйдя за порог тюрьмы, стражники останавливаются. Франсуаза забывает про всё – она стоит на земле, поросшей пожухлой, истоптанной, но живой, настоящей травой, сплетающей невидимые белые корешки. Франсуаза может видеть небо и смотреть, не отрываясь, на солнце, она смотрит на солнце так долго – сейчас каждая секунда, это очень долго – и пристально, что оно не выдерживает ее взгляда и погружается в небесную глубину. Франсуаза счастлива видеть отражение солнца в своих глазах – ее куда-то ведут по двору, но она видит только синее солнце, плывущее перед ней. Синее солнце мешает ей видеть лицо палача. Вот он стоит на эшафоте, ожидая ее, а ей надо только сделать несколько шагов, подняться по деревянной лестнице, она не хочет отрывать ноги от земли. Почему нельзя казнить здесь на земле? Прощайте, невидимые белые корешки. Франсуаза часто моргает – сквозь дрожание синего солнца она видит, что на палаче – коричневый холщовый колпак с прорезями для глаз, такими узкими прорезями, что за ними, кажется, пустота. Они расположены раскосо, по-кошачьи. Франсуаза смотрит и смотрит в эти дырочки, синее солнце тает и уже не мешает Франсуазе всматриваться и зачем-то запоминать – сильнее, полнее, подробнее, чем ей когда-либо приходилось запоминать – последние картинки своей жизни. 

Из-за спины палача, словно материализовавшись из его тени, выплывает священник. Что-то спрашивает Франсуазу, что-то бормочет. Но Франсуаза полностью сосредоточена на Королере. «А как же прошение?» – шепчет она. Палач молчит. «Женитьба? Мы же хотели…» Она подается вперед, лицом почти касаясь холщовой маски Королера: «Любовь моя!» Солнечный теплый свет. Небо, трава. Монотонный голос священника. Палач одного роста с Франсуазой, одинакового сложения, близнец, Франсуаза хочет увидеть его лицо. Неужели она так и не увидит его лица?

Франсуаза вдруг вспомнила свой сон, приснившийся только что, и уже так давно, уже в другой жизни – и ведь получается, с тяжелейшей тоской подумала она, получается, что это ее последнее сновидение, потому что сны оживают только в воспоминаниях проснувшихся, сны воскресают, они рождаются мертвыми и воскресают только в воспоминаниях проснувшихся, а если Франсуаза уснет вечным сном, то она никогда не проснется, и все ее сны, все ее прекрасные вечные сны будут как те подземные корешки, невидимыми переплетениями – может быть, все корни растений, это и есть сны мертвецов?

Сны вспоминаются как образы, окруженные мраком. Во сне ты приходишь в бесконечную тьму, из которой освещены – ограничены светом – только твои мимолетные владения. Во сне ты всегда видишь себя со стороны, и в то же время, это мир, который видишь только ты – следовательно, в снах ты всегда встречаешься со своим близнецом.  Ты приходишь в мир мертвых всегда вместе со своим близнецом. Иногда, мой дорогой Камиль, я вижу себя мужчиной. Меня удивляло это до тех пор, пока я не догадалась про присутствие загробного близнеца.

В том сне, который Франсуаза вспомнила на пути к эшафоту, был кто-то, чье лицо не получалось увидеть – он водружал ей на плечи барабан. Франсуаза поняла, что у нее больше нет головы, однако ее совсем не расстроила эта замена головы барабаном, ей даже показалось очень приятным, что теперь вместо лица у нее плоская, звучная поверхность, она подставила свое новое лицо незнакомцу – конечно, это был Королер – и он стал ловко бить по нему ладонями, создавая прекраснейшие ритмы.

Мой дорогой Королер, этот сон закончился свадьбой. Невеста с барабаном вместо головы и невидимый жених, замершие перед алтарем, и священник благословлял их – так, со свадьбой под дрожащими веками, лежала Франсуаза, когда за ней явились стражники, посланцы смерти. Подожди, мне надо подумать… Я не знаю, как получилось, что в энциклопедии жизнеописаний представлено совсем другое развитие событий: «19 августа 1751 года Жан-Жозеф Королер и Франсуаза Лоран обвенчались...» Франсуаза, всходящая на эшафот… Она не раз видела казни, воображая себя на месте казнимых, и смерть ее не пугает – Франсуаза просто хочет жить. Скоро ей наденут на голову мешок, и это будет последнее, что она увидит в своей жизни – холщовую изнанку, и так она уйдет из этого мира – без лица, а у нее, наверное, прекрасное лицо – она забыла, как выглядит ее лицо, она просила о зеркале – «Умоляю, позвольте взглянуть на себя в последний раз», –  но распорядитель казни отказал ей в этом, пояснив, что с помощью зеркала Франсуаза может совершить какое-нибудь колдовство – а ее ведь казнят вовсе не за колдовство… «Может, это не я, – подумала тогда Франсуаза, – может, они принимают меня за кого-то другого? Королер меня ни разу не видел, он меня не узнал, он уверен, что казнит какую-то другую женщину, колдунью, а я воровка, это ошибка! А вдруг… А вдруг это и не я совсем? Вдруг я – это не я?» Франсуаза стала смотреть на свои руки, трогать свое лицо. Как она может узнать себя? Ей надо отразиться! Как она может увидеть себя? Ведь она не во сне. Ей надо сейчас же заснуть и увидеть, она ли это или нет – что, если во сне к ней явится колдунья? Что, если колдунья так наколдовала, что вместо нее теперь казнят Франсуазу? Что, если Королер уже женился на колдунье?

Камиль, мне надо помочь Франсуазе победить смерть – энциклопедия жизнеописаний дает ей шанс на спасение, однако то, как развиваются события в моем видении… Но она не сдается – даже если она хочет уйти из реальности в сон... Франсуаза снова ищет маленькую дырочку в стене. Когда солнце отступает от ее глаз, она вся обращается к прорезям в колпаке палача, она кричит ему «Моя любовь!» – и теряет сознание. Франсуаза падает на деревянный настил эшафота. Ее должны привести в чувства перед тем, как убить. Смерть снова вынуждена отступить и ждать.


На следующий же день после заключения договора, после того, как измученный любовью и желанием увидеть, наконец, свою возлюбленную, прикоснуться к ней, прильнуть к ее телу – боль пронзала его грудь, душа кричала (вот почему душа живет в груди, ей нужны легкие, чтобы кричать!) – а он и не спал, так что для него день был продолжением ночи… Как он мог заснуть? Отчаяние убивало его, он не мог и моргнуть, не то что опустить веки и забыться… Как он мог забыться? Он наблюдал просветление воздуха в своей грустной камере, ждал… Да, на следующий же день, после того как Франсуаза рассказала ему, что именно он должен делать, чтобы спасти ее от смерти – он должен стать слугой смерти! – Королер передал через стражника написанную на плотном, рыхлом, легко впитавшем слезы, листке бумаги, подаренном накануне великодушным тюремным священником, с особой теплотой относящимся к Королеру (как будто он чувствовал их будущее сближение), записку на имя Генерального Консула, в которой изъявлял желание стать королевским палачом. Его прошение было удовлетворено немедленно – уже к полудню Королера выпустили из тюрьмы! Энциклопедия жизнеописаний: «17 августа 1751 года Жан Королер предъявил Генеральному Консулу 'письменный документ' в котором, он умолял (так и написано, Камиль: «умолял»!) суд назначить его палачом. Консулы удовлетворили прошение и освободили Королера от необходимости продолжать находиться в заключении оставшиеся ему до завершения срока десять месяцев». Второе прошение Королер написал той же ночью, что и первое, и трепетно хранил у сердца; он чувствовал, что именно там он сейчас соединен с Франсуазой – дырочка в каменной стене переместилась в его сердце. Франсуаза пройдет сквозь его сердце на свободу. Энциклопедия: «На следующий день новый палач предъявил еще одно прошение. В нем он слезно вымаливал («слезно вымаливал», Камиль!) позволения жениться на девице по имени Франсуаза Лоран, чтобы 'со всей серьезностью обосноваться и пустить корни'». 



Вначале Франсуаза идет по незнакомой улице; облезлые фасады домов, еще не построенных – но, видимо, время превысило скорость, и разрушение объекта опередило его создание – по правую руку, а по левую – с пологим травянистым, замусоренным склоном канал, через который перекинут кружевной мостик – значит, Франсуаза идет по набережной, и как ей уютно здесь, в противоречие окружающему запустению. Внезапно она замечает тишину – не слышны даже ее шаги: ноги в аккуратно, плотно сидящих кожаных туфлях на невысоком каблучке касаются серой жесткой поверхности дороги совершенно беззвучно. Но только успевает она удивиться тишине, как звуки просачиваются сквозь, словно обмотанный марлей, воздух – чьи-то оживленные голоса прилетают со стороны канала, из-под кружевного моста. Каблучки Франсуазы глухо стучат, в голых ветках большого тополя, простирающимися над копьями высокой проржавевшей ограды, чирикают воробьи. Франсуаза идет по направлению к мосту, мост движется ей навстречу, его линии утолщаются, искривляются – наконец, он всей своей хаотической, коряжистой металлической  конструкцией предстает перед Франсуазой. И ткань сна рвется, и в разрывах блестит черная вода канала. Она довольно холодная. Франсуаза видит, как оседают хлопья снега на гладкую поверхность и быстро плывут по течению, исчезая. В воде, у высокой гранитной стены набережной безмолвно барахтается человек. Лица его Франсуаза не может разглядеть – черный гранит, черная вода, тень от моста (которую Франсуазе хочется назвать едкой) делают лицо человека плоским. Плоское лицо обращено вверх, к двум молодым солдатам, перевешивающимся через широкий парапет. Их лица чрезвычайно ясны, будто подсвечены изнутри, нежные детские щеки покраснели от напряжения, глаза зажмурены, губы сжаты; их побелевшие кулаки нависают над темнотой канала, будто солдаты держат веревку, к которой привязано что-то очень тяжелое, тянущее их за собой вниз, но никакой веревки в руках у солдат нет. Франсуаза перегибается через парапет, зернистость поверхности камня впечатывается в ее похолодевшие ладони; Франсуаза видит, что там, ниже, между двигающимся в воде человеком и неподвижными солдатами есть еще один – гибкий, рослый человек идет по стене: его тело, будто охваченное этой невидимой веревкой, наклонено вперед, по направлению к солдатам, но движется  он вниз, к тонущему (который вдруг скрывается под водой, но тут же отчаянно выныривает, не издавая ни звука). Это cнисхождение очень медленное; противоположный, пологий берег канала все больше и больше покрывается снегом – мусор, трава постепенно исчезают под его белизной. Снег оседает и на спины и затылки солдат, на их белые кулаки. Мягкой шапкой покрывается голова подвешенного на невидимой веревке, и даже на плоском лице тонущего успевают обозначиться какие-то, нанесенные снегом, черты, до его очередного погружения в воду. Но потом все совершается очень быстро: достигнув кромки воды, спасатель оборачивается к тонущему и ловко, одной рукой, подцепляет его – точным, агрессивным движением, как хищник на охоте. Франсуаза ожидает, что спасаемый сейчас мертвой хваткой вцепится в спасателя, или даже полезет вверх по нему, по невидимой веревке, она ожидает какого-то проявления стремления к жизни, но тело человека повисает безжизненно – возможно, он теряет сознание – и становится, буквально, неподъемным: кулаки солдат вдруг резко опускаются, руки проваливаются в наметенные на парапете сугробы, глухо ударяются о гранит. Солдаты издают звериный рев, и Франсуаза мгновенно выпрямляется, смотрит на них – ее сердце бьется; она подбегает к солдатам и обеими руками хватает конец веревки и тянет на себя; она оказывается между ними – один солдат слева, другой справа, их тела так плотно прилегают к ее телу, словно все трое они становятся одним целым – ее руки вытянуты вперед, совершенно прямые, и кажется вот-вот сломаются от напряжения, ее кулаки так сильно сжали невидимую веревку, что она уже не чувствует их, но видит, как они движутся, перебирают веревку, и руки солдат тоже так же медленно движутся. Наконец – спасатель и спасенный являются из темноты, и Франсуаза может разглядеть их: оба они оказываются очень похожи строением тел, одетых в одинаковые черные трико; в лице спасателя Франсуаза читает решимость и любовь, в лице спасенного – которое оказывается зеркалом – она видит себя. Белая прохлада снега падает на ее плечи, в глазах зажигаются расплывчатые огни – снежинки, ложась на ресницы, медленно тают. Франсуаза видит себя. И прохлада, словно готовая форма, облекает ее – полая форма в идеальном сейчас, безвременно долго ожидавшая ее тела,  чтобы она насладилась этим знаком своей правильности.



Когда Франсуаза открывает глаза, ее поражает свет – домашний. Прежде чем сфокусировать на чем-то свой взгляд, она просто погружает его в этот мягкий, теплый свет, и тут же снова закрывает глаза, и глубоко вдыхает домашний воздух;  первым она вдыхает запах еды – жареной гусятины и свежего хлеба, потом, сам собой, в ее душу залетает, принесенный ветерком в распахнутое окно, кислый дух помоев, увитый восхитительным ароматом роз – наверное, под окном росли розовые кусты, а навстречу сплетению помоев и роз, из глубин дома, летит ласковый запах древесной гнили – дыхание домашних стен, знакомое Франсуазе с детства – и как оно отличается от дыхания стен тюремных! впрочем, те стены (неужели оставленные навсегда? если, конечно, это не продолжение сна перед казнью) дышали им – Королером! где же он? – и еще был неподвижный сладкий запах фиалки и душицы и, может, примулы, и немного тимьяна, и мяты – высушенные цветы, вероятно, собранные в розовую или бледно-желтую льняную вышитую подушечку, и еще в этом домашнем воздухе были запахи чистого белья, и засаленной материи, и отсыревшей по углам пыли, и прогорклый запах свечи, и приторный – красного вина из в некой близости оставленной, забытой чаши, и еще запах незнакомого человека... Этот последний запах Франсуаза попыталась, сосредоточившись, сейчас ото всех других запахов изолировать, насколько это возможно, потому что, конечно, он был самым главным – прежде чем снова открыть глаза, она должна его прочитать.

В запахе человеческого тела надо добираться до его самой кожи, и это легко, если существует притяжение. Тогда все окружающие кожу запахи обретут смысл и связь – все вместе они станут одним именем: каждый запах будет отражать в себе остальные – узнав один, ты узнаешь все. Притяжение совершенно необъяснимо, этот магнит работает по непонятным законам. Почему одно тело притягивается, помимо воли, к другому? Почему, притянувшись, оно пронизывается электрическим зарядом так, что отзывается все, каждая его частичка, все тело отзывается – и это ощущение цельности в отзывчивости, именно это ощущение, а не сладостное наслаждение, которое за ним последует (оно будет результатом – музыкой), становится моментом совершенной телесной правильности, и, как любая правильность, она возможна лишь в этой единственной комбинации, в правильной, с этим и только этим телом, с этим и только этим человеком, чья правильность – и отсюда может начаться трагическое – ограничивается исключительно его телом.

Запах был терпкий, но плавный. Так может пахнуть только молодая кожа. Будто нагретая на солнце, но этот жар – внутренний. И Франсуаза видела: сверкающий. Чувствовала: обволакивающий, скользящий. Этот запах кожи – живого пота, рождающегося сейчас – был покрыт, и пронизан, острым, пряным, сгущенным запахом пота вчерашнего, впитавшегося в льняную рубашку... Именно вчерашнего, ни днем раньше – если бы Франсуаза могла определять время по запахам, она бы поняла (но она и так поняла, не осознав): только вчера этот человек начал новую жизнь, совершенно изменил свою жизнь, был заново рожден – вчера. И, она это тоже поняла, тоже не осознав, – был рожден ею.  

Королер! Да, конечно! Запах Королера притягивал ее – так властно, что ей казалось, она теряет улетающее от нее тело, и появилось странное состояние невесомости – мурашки по коже, немеющей, и словно дыхание исчезает, не перехватывает, а именно исчезает, и внутри, в горле, в носоглотке все сладостно сжимается, холодеет. Все другие запахи для нее перестали существовать, запах Королера перекрыл их, выключил в ее сознании. Франсуаза открыла глаза. Незнакомое лицо нависало над ней. Тонкие яркие губы, тонкий нос с чуть приплюснутой хрящеватой горбинкой, большие серые глаза, обрамленные золотистыми ресницами, тонкие, в разлет, рыжие брови. Королер был рыжим. Он был совсем не похож на черноволосую Франсуазу. Он не был ее двойником. Она удивилась, как он красив – она никогда не считала себя красивой, ее лицо, на самом деле, было довольно грубым, ей это нравилось до сих пор, но сейчас она смотрела на свое отражение в глазах Королера и боялась, что этот красавец уже отверг ее, разочаровавшись: сквозь тюремные стены она создавала в его воображении идеальный портрет желанной женщины, но не себя, она много наврала про себя, даже слишком много, почти все, нет, не почти, а все – все, сказанное ей о себе сквозь дырочку в тюремной стене, было ложью. 

Как мне хочется произнести сейчас… Воскликнуть, с торжеством в голосе: "Но Королер смотрел на нее с любовью". Как бы сразу все стало просто. Ясно и просто... А знаешь, Камиль, это ведь уже и не важно, как он на нее смотрел. Он уже был спасителем, он уже стал героем. Как бы он на нее не смотрел – это ее, а не его взгляд был сейчас доказательством свершившегося чуда: она жива!

Ну, а смерть может удовлетвориться тем, что Франсуаза не видела ее позорного изгнания – Франсуаза потеряла сознание за мгновение до того, как на площадь прибежал запыхавшийся гонец с помилованием. И еще Франсуаза не увидела, как палач упал перед ней на колени, потому что ноги его подкосились. И застыл. Он все понял еще до того, как распорядитель казни огласил приказ о помиловании – он все понял сразу, как только увидел этого неуклюже взбегающего по ступеням – по тринадцати ступеням... на десятой он оступился... – чернокудрого мальчишку с красным потным лицом. Взгляд Королера сквозь раскосые прорези в палаческом колпаке (провонявшим  покойным пьяницей Дюкло, чье лицо совсем недавно эта материя скрывала от мира – пока оно само не скрылось от материального мира навсегда – и чью судьбу – одиночество, ночные кошмары, спасительное и губительное пьянство – Королер сейчас в себя впитывает, сквозь поры своего нежного юного лица, впитывает и впитывает), взгляд Королера сквозь раскосые дырочки судьбы – и осознание, что лежащая перед ним чужая, некрасивая, нежеланная женщина и есть его мечта и любовь.  

Энциклопедия жизнеописаний: "19 августа 1751 года Жан-Жозеф Королер и Франсуаза Лоран обвенчались в часовне при дворце Королевского Интенданта. Палач Королер исполнял свои обязанности в течение неизвестного периода времени; после 29 августа 1752 года все сведения о нем и его жене утеряны".




Ее приговорили к смерти через повешение.
Мужчина может избежать такой смерти, став
палачом, женщина – выйдя замуж за палача.
Но палача нет в наличии, а всё, что есть – ее
смерть, отложенная по этой причине.

(госпожа Сарао читает Камилю стихотворение Маргарет Атвуд)

Жить в тюрьме – значит, жить без зеркал. Жить
без зеркал – значит, жить без себя самой. Она
живет без себя, она находит маленькую дырочку в каменной
стене и по ту сторону стены – голос.

.............................................................................



Дорогая госпожа Сарао,
Если Вы обладаете способностью читать и видеть все, а Вы наверняка обладаете, ведь Вы знаете каким-то образом все даты моих предстоящих казней, – пожалуйста, выслушайте меня! Пусть мой голос пройдет в Ваш запредельный мир сквозь эту бумагу и сквозь синие жилки этих букв! Мама, мама! Как я хочу называть Вас так! Я хочу быть с Вами предельно, предельно искренен, не бояться быть непонятым и осмеянным и обиженным! Мне не будет больнее, чем сейчас, какой еще большей боли мне бояться! Мама, зачем ты пришла ко мне в обличии обреченной убийцы? Зачем ты оставила меня, бросила, отказалась, тогда в роддоме в мрачный ноябрьский день? (а мне наврали, что ты умерла!) Ты знаешь, как долго я искал тебя, как ходил к паспортистке и она кричала на меня, что ей не положено давать никакой информации, а потом за взятку все же дала, но это был старый адрес, тебя там уже не было, только соседи, как хранители запахов, образов и звуков, вынесли мне из-за своих дверей – я стоял в коридоре фабричного общежития – приблизительную тебя: рост, вес, объем груди, но в других измерениях. Мам, ну что тебе стоило отдать меня какой-нибудь дальней родственнице, всегда найдется какая-нибудь бездетная родственница, мечтающая о младенце – и я бы был ее счастьем, и в моей жизни была бы мама, я ее бы называл мамой, и не думал бы о тебе, не ждал бы тебя, не искал бы, и не нашел бы – да и ты бы меня, может, не нашла, наверняка бы и не нашла! Все было бы по-другому! Одно изменение в судьбе, и уже весь рисунок связей – другой! Ты бы не совершила преступления, мам, я знаю, и никакой бы тюрьмы, суда, эшафота, палача в твоей жизни бы никогда не было! Господи, ничего же нельзя исправить, зачем я все это говорю, все уже произошло… Мам, пойми, это отчаяние – моя любовь к тебе. Нужна ли она тебе, я не знаю. Но я хочу, чтобы ты знала, что я все равно люблю тебя навеки. Навеки твой сын Камиль

P.S. Мам, вдруг вспомнил сейчас, как нас повели в городской сад, всю нашу группу, и рассказывали про аллегории, они там стояли – скульптуры, а у большой клумбы, я заметил, цветы с одной стороны будто теснятся, будто все цветы с клумбы собрались только в одной ее части, и это как раз было перед изваянием большой, полногрудой женщины, задрапированной в белые простыни, и я спросил воспитательницу: «Мама (мы всех воспитательниц звали мамами), а кто это?», а она мне шепнула: «Это аллегория материнства».

P.P.S. Она мне шепнула, чтобы никто из детей не услышал – это я сейчас понимаю; не знаю, чего она боялась: что дети расстроятся, что у них нет мам? Слушай, мам, а тогда-то я подумал, что она шепчет, потому что боится, что аллегория услышит, и заберет меня!

P.P.P.S. Ты знаешь, что я сделал? Я подошел и поцеловал аллегорию и сказал ей: «Мама». Когда никто не видел, когда они все уже уходили, я побежал назад, будто забыл кепку – сказал, что забыл кепку на скамейке – и я очень проникновенно, то есть чтобы мой поцелуй проник в нее, я так ее поцеловал, и назвал ее мамой.

P.P.P.P.S. Ты не поверишь, что дальше произошло!

P.P.P.P.P.S. Она взяла меня на руки!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
Мамочка, это правда! Аллегория присела и взяла меня на руки, подняла над землей, и вот я у нее на руках – ведь я был маленький тогда, мне было пять лет. Мамочка, она была уже не скульптурой, это была совсем молодая живая женщина, она меня понесла по какому-то длинному коридору, были слышны голоса за многими-многими дверями, белеющими в полумраке – по обеим сторонам коридора были двери, это была какая-то огромная коммунальная квартира. Эта женщина несла меня, и я вдруг понял, что я совсем голый, и мне было немного холодно, но вот мы пришли в ванную, и она включила душ, и вот я был весь в мыльной пене, и она помогала мне ее смыть – гладила ладонями по моей спине, ерошила волосы,  потом она выключила душ и я стоял мокрый, вода капала с меня, женщина накрыла меня мягким полотенцем, закутала меня в полотенце, оно было белым, я помню, и снова взяла на руки, и снова понесла по коридору, обратно, она прижимала меня к себе, целовала, и, знаешь, что сказала? Это единственное, что она сказала. Она сказала: «Спасибо тебе за это счастье».

P.P.P.P.P.P.S. Я не хотел уходить от аллегории, воспитательница и вся группа вернулись за мной, я вцепился в аллегорию, кричал, плакал, воспитательница меня взяла на руки, ожидая, что я ее буду сейчас пинать, а я сразу затих, и так мы все ушли из городского сада – воспитательница, несущая меня, притихшего и мокрого от слез, и за ней, парами, держась за руки, шли дети, и теперь воспитательница плакала, а я смотрел на нее, и думал, что она плачет от того, что я ее обидел. 



*  140 / (вес тела минус 6 кг веса головы) = длина веревки в метрах; это твоя главная формула жизни, но разве она пригодилась тебе в самый важный момент? Вернуться к месту чтения 


†  Вначале она надела пахнущую алыми розами – алыми, как кровь на просвет, как если вытянуть перед собой руку, закрыв ею солнце, и, возможно, они были и не алыми, но именно такие розы росли в саду и именно так, как они, пах маркиз Помежо, и даже когда запах его пота пробивался сквозь этот розовый аромат, он лишь прибавлял цветочности благоуханию – словно порывы летнего ветерка напоминали о где-то цветущей, нагретой на солнце терпкой медунице – Франсуаза надела эту пахнущую маркизом просторную белоснежную рубашку с широкими рукавами, собранными в воланы на запястьях и обшитыми тонкими кружевами; кружева были как облака – летучие облака обрамляли сильные кисти ее рук, и такое же ослепительное, но побольше и пышнее, облако сияло на ее груди кружевным жабо. Потом руками-облаками она натянула на свои крепкие ноги белые шелковые чулки. Ее икры были толще, чем у маркиза, и ступни длиннее – чулки прильнули к ее ногам, как вторая кожа. В белой рубашке и белых чулках Франсуаза стояла с солнечном свете, льющемся из высокого окна на сияющие перед ней узорными шелками – белый камзол, небесно-лазурное платье-жюстокор и такого же нежнейшего цвета бриджи. Обшитые материей пуговицы камзола, жесткие и мягкие одновременно, шершавые и скользкие, было как-то особенно приятно проталкивать в туго обшитые петлицы... Камиль, тогда были очень красивые одежды. Они были похожи на цветы. Люди хотели пахнуть цветами и выглядеть как цветы. На камзоле, кстати, имелось пятнышко от красного вина. Мне кажется, именно это пятнышко заставило Франсуазу надеть на себя одежды маркиза – потому что оно было событием, которое можно было вот так присвоить, это пятнышко было пойманным событием прошлого, и вместе с этим событием можно было украсть мгновение жизни, в котором оно произошло. Ты знаешь, что она потом сделала с этой одеждой? Она ее продала. Но скупщица краденного мадам Руж была очень разозлена, обнаружив на белоснежном камзоле пятнышко красного вина; она  тут же побежала в дом маркиза искать Франсуазу, чтобы потребовать у нее обратно деньги за камзол. У мадам Руж был очень громкий голос... Пропажа одежды к тому времени уже была обнаружена, явление шумной мадам Руж оказалось очень кстати для разоблачения преступления, ей пришлось откупаться от королевского правосудия и у нее получилось... Вернуться к месту чтения 


‡  Но не в одиночную камеру, мой Камиль! Их тогда и не было, как не было и тюрем – в привычном нам, сынок, смысле. Любая тюрьма – тюрьма изнутри, изнутри-изнутри, то есть в нас – если она тюрьма в нас, значит, снаружи она может выглядеть как угодно, да хоть ее и не будет снаружи – запертым в ней совершенно все равно, как выглядит их тюрьма и вообще что она из себя представляет. Да, саму тюрьму построят только через 98 лет, а Франсуаза и Королер уже посажены в соседние комнаты, служившие до того военными складами. И как эти склады выглядели снаружи, кто знает. То здание давно разрушено, а в видении своем я не могу выйти за его стены. Чтобы выйти за стены и посмотреть на дом снаружи, мне надо выйти за границы, сквозь границы опыта Франсуазы и Королера, но я могу знать только то, что они знали, и видеть, слышать, чувствовать только то, что они чувствовали; я не могу пройти сквозь них – в мир, существовавший рядом с ними, но в котором их самих не было. Это мучительно – я ощущаю их беспомощность, я нахожу себя в тупике...  В этом тупике собрано много женщин и мужчин, они окружают Франсуазу по одну сторону стены, и Королера – по другую. Вернуться к месту чтения 


§  Камиль, Франсуаза хотела стать кленом, или стала кленом. Она проросла сквозь стены тюрьмы, как растение, не так ли? Взошла на эшафот, как побег. В руках барабанщика ее судьба сыграла и выиграла – и помогла ли ей в этом ее кленовость? Кленовая рама барабана и кленовое тело Франсуазы. И сладость, сладость, сладость, которой она спаивала барабанщика. Вернуться к месту чтения 

 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"