Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Описательная проза | О вреде искусства 3
О вреде искусства 3
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 09:31

Сегодня за окном ватный, глухой, и, одновременно, очень свежий, весенний дождь, размывающий плоские сугробы, сизый и усыпляющий. Точно такой же дождь шёл пятнадцать лет назад, когда в шерстяной жилетке в разноцветную горизонтальную полоску и в песочных вельветовых брюках, я сидел за шатким и погрызенным мольбертом посреди гулкой и полупустой изостудии. Уже четвёртый день я рисовал тяжёлый, пыльный, с мутным, мятым, большим рефлектором и толстым кремовым изолятором спереди, грубо обмотанным оранжевой, пылающей проволочной спиралью, архетипический советский обогреватель.

Комната была огромной, плоской и сухой, пол же, словно выгибался посредине. Обогреватель распространял вокруг себя яблоко безжалостного грубого тепла, а я сидел на самой кожице этого яблока, там, где его, словно лезвие, касался косой квадратный столб промозглой мартовской свежести, входящей через распахнутое окно. Подле меня, на тумбочке, лежали неровной стопкой плоды трудов. Добрых полтора десятка акварельных штудий, с изображением прищемившего мне разум, рефлектора. Я хотел передать тянущее чувство спокойного, стабильного, устойчивого, как помутневший, полированный стол, громоздкого кошмара. Чувство это, эссенциально содержалось в контрасте свирепой беспросветной грубости пыльных вмятин рефлектора, и кроличьей, дрожащей нежности бликов на нём. Это была слепая неразумная, небелковая жизнь тяжёлого, мощного, смердящего палёной проводкой, советского лекстричества (видимо от "лексус"). Той силы, которая случайно и вдруг убивает, в протекающих, насквозь ржавых, прелых сараях, каких-то сиреневолицых, безымянных, одетых в ватники, пропахших сивухой и «Астрой», мужиков. Кроме того, в этом был сухой треск ирреальных, крашеных в светлый кобальт, подстанций, сияющих огнями святого Эльма, в толще салатовых целлофановых, душных летних ливней. Был здесь тонкий кремовый свет абажура сквозь чёрные жестяные объёмы августовской, усталой ночной листвы. Был ход толстого дождевого червя в майской синеватой, подёрнутой туманом траве, и ещё куча всякой прелюбопытной, тихонько стонущей изнутри всячины. И всей этой глупости мне не удавалось ухватить. Акварель - подлая блудливая краска, она увлекает, она проста в обращение, как мокрая, пахнущая зонтиком и «Огнями Москвы» пэтэушница в чёрных чулках в крупную сетку, и столь же скоротечна. Сохранить в акварели полученные в ходе работы эффекты так же нелегко, как соорудить, с описанной выше девушкой осмысленный, ведущий куда-то роман.

Иосиф Львович, наш огромный, седой преподаватель, время от времени лениво поглядывал на меня, видимо, не слишком заинтересованный в моих изысканиях. Он что-то объяснял небольшой, смуглой, широконосой, ароматной, совсем юной индианке, обладающей особенными, уютно-кривоватыми ногами, изобилующими трогательными бугорками и впадинками, когда в комнате появился новый ученик. Он стоял на прочных аркоподобных ногах в прямых, широко подвёрнутых синих джинсах и коричневых «Скороходах». На его, напоминающее старую наковальню, туловище, была надета грубая, тёмно серая, в чёрно-белых, жёстко геометрических оленях, власяница. Голову ученик имел совершенно квадратную и тёмно-кремовую, с багровыми пятнами на щеках, и сизыми, словно небрежно пробитыми зубилом, глазами. Распространённая в те времена уёбищная стрижка «Молодёжная», сидела на его черепе так, как сидит детский чепчик на затылке пьяного шахтёра. «Здравствуйте! – сказал, нарисовавшийся, человек, – Меня зовут Пётр Шишкин. Я пришёл к вам, чтобы научиться писать картины, – и уточнил: - Настоящие картины». Всем сразу стало ясно, что написание каких-либо других картин, помимо настоящих, его совершенно не привлекает. Я сразу дал ему прозвище простое и неинтересное: Кирпич.

Он раскладывал по столу свои работы так, как сервирует стол для верхнего начальства Клавдия Семёновна, кухарка полевой столовой элитного стройотряда «Вечное Завтра». Это было здорово, и мы все сгрудились вокруг преподавательского верстака. Особенно запомнилась мне одна работа. Верхнюю левую часть листа занимала бревенчатая, по замыслу творца, изба, в пугающей, дикой проекции. От двери избы вилась тёмно-коричневая грунтовка, по краям которой росли крупные, в половину избы ростом, яковлевские ромашки, и жёлтые, напоминающие снарядные разрывы, одуванчики, грунтовка переходила в шоссе, выполненное по линейке, с полосатыми столбиками по краям. По шоссе к избе ехала чёрная «Волга» с расползающимися во все стороны колёсами и тщательно, но неумело, прорисованным на лобовом стекле, рулём. Автомобиль был грубо заштрихован чёрным карандашом, изба соответственно - коричневым. Создавалось ощущение, что чёрное антрацитовое зло, тщетно таясь, подкрадывается к перепуганному насмерть, но, не пытающемуся убежать другому злу, коричневому, фекальному. «Эта работа посвящена проблеме взаимоотношений города и деревни» - тщательно изучив взглядом нашу реакцию, сказал Пётр Шишкин.

В глазах Львовича сверкнул, ранее незнакомый мне, очень страшный, адский, садический огонёк: «Да, молодой человек… Да… - Львович мял подбородок, кривил рот и двигал огромными седыми бровями – Идеи Ваши, молодой человек, любопытны и могут быть востребованы. Не сегодня, но завтра. Вопрос только в подаче. Хотя… Видите ли, то, что Вы делаете, крайне далеко от академического искусства. Впрочем, сегодня на него спрос не высок. Художественная элита не воспримет Вашего творчества. Почему? Уж поверьте старому неудачнику, не воспримет. Однако, Вам-то что, вы ж не к элите аппелируете. Вы ж хотите говорить не с вельветовыми пуделями, я прав? Конечно, я прав! Вы с людьми, с народом хотите беседовать. Так вот, народ костен… нет, не то слово… народ наш осмотрителен, и не любит новшеств. Я знаю, что скажет Вам народ. Что скажет средний человек, какой-нибудь бухгалтер, Иван Семёнович. Он скажет Вам, что и сам так нарисовать сможет… Однако, не отчаивайтесь, скоро очень многое переменится. Наш народ сегодня живёт, Вы уж простите старику грубоватое сравнение, как огурцы в парнике. Ему душно, однако тепло, и не приходится бороться с окружающей средой за выживание. Эта ситуация продлится ещё недолго. Скоро плёнка с парника уйдёт, точней уберут её, поскольку пора будет. Вот тогда-то, отвыкший от борьбы за существования народ, возможно, и обратится к творчеству таких, как Вы, художников и писателей. Ведь Вы пишете тексты, признайтесь? Я так и думал. В общем, я не стану Вас калечить, прививая свою академическую манеру. Душеводство - вообще грех тягчайший, а я, чем ближе к смерти, тем неохотней иду на грех. Вы приходите просто и рисуйте, а я Вас стану издалека наблюдать, может подскажу что. Да и с ребятами Вам будет полезно пообщаться. У нас тут интересные ребята есть…». Так у нас на студии завёлся Кирпич. Он сидел в уголке, молчал, краснел, потел и рисовал в день по три, а то и по четыре работы цветными карандашами. Иногда, очень редко, он подходил к кому-нибудь из нас и спрашивал: «Скажи, пожалуйста, а что означает эта твоя картина?».

Прошло несколько развесёлых лет. Перестройка сделала всех нищими, злыми, причудливыми и весёлыми. Вокруг меня вился радужный конопляный дым и доступные красавицы в рваных тельняшках. Мы издавали смешную и весьма наглую молодёжную газетёнку «Акт». На первой её полосе были какие-то серые, могучие, похожие на слоновьи жопы, храмы, а на последней - вычурные, напоминающие храмы, голые жопы. В подвале, возле краеведческого музея оборудовали то, что называлось в те времена "молодёжным культурным центром". Окрестили его «Зелёная Зона». Я разработал логотип заведения - четыре очень колючих, чёрных розы, пересечённые наподобие тюремной решётки. Заведение тут же набилось вялыми, вечно простуженными, очкастыми живописцами, пьяными тупыми рок-музыкантами в вонючих косухах, худющими, большеглазыми литераторами со сморщенными синими ряшками винтовых хорьков, и многочисленными, плотными, разодетыми в живописное рваньё, пропахшими юным потом, беломором и портвейном, девицами.

Однажды, прогуливаясь вдоль Яузы, душным майским вечером, доедая второй лист, подаренного мне на день рождения, сиднокарба, я встретил Зину Прухину, городскую поэтессу-народницу, завсегдатая «Разгуляя» и прочих КСП-гнусностей, педофилку и алкоголицу. Зина, давно положившая глаз на мою ширинку, махала мне бутылкой изумрудной тархуновой водки с другого берега Яузы. Борясь со спровоцированной стимулятором, инерцией всякого поступка, я, с трудом попав на мост, перебрался через реку.
- Идём в "Зону"!, - буквально пела, пьяная в хрюню, Зина.
- А что там?
- Петя Шишкин и Сеня Вышкин!
- Кто такие? – страшное подозрение уже тыкалось изнутри мне в холку холодным крысиным носиком.
- О! Ты не знаешь?! Гениальные ребята! Совсем молодые. Барды. Простые, яркие, актуальные. Поэзия завтрашнего дня. Они сейчас везде. Не один слёт без них не обходится. Аншлаги! Овации!

Я сидел на последнем ряду «Зелёной Зоны», и круглыми, огромными глазами смотрел, как на сцену поднимается Кирпич. Такой, как я его видел в первый раз. В том же свитере, в тех же джинсах, и с тем же малиновым румянцем на ряшке. Однако, он был не один, с ним был ведомый сокол, друг и напарник. На окрашенной в чёрный гитаре Кирпича, имелась надпись вырезанными из бумаги буквами «Бард Пётр Шишкин», у его товарища на гитаре соответственно значилось: «Бард Семён Вышкин». «Тру-Ля-Ля и Тра-Ля-Ля - подумалось мне, - Как бы пиздилки не вышло». Напарник был великолепен. Голова его походила на перевёрнутый знак качества. По обе стороны его лица болталось сальное, но обильное каре. Два передних его зуба были настолько черны, что казалось, будто их нет вовсе, синяки под его глазами залезали на щёки, во всём же остальном он был как-то, в противовес Кирпичу, устремлён ввысь. Например, задница его была слегка шире плеч, что конечно неплохо с позиций аэродинамики. Барды встали в гордые и простые позы, переглянулись и запели.

В избушке за городом
Бедной пустой
Жил парень рабочий
Жил парень простой.
Жил скромно, работал
Молился всё Богу,
А после работы
Блукал понемногу…

Эту песню исполнял Кирпич. Судьба была к его герою неласкова. Он влюбился в продавщицу пончиков с вокзала, которая оказалась любовницей крупного рэкетира, как результат: «Парнишку убитым в подъезде нашли», «и некому было его помянуть». Сиднокарб действовал, и слёзы текли по моим щекам. Потом выступал Семён Вышкин. Его творчество тяготело к экзотическим экспириенсам, тайнам природы и разума.

В огромном океане
Есть чёрный треугольник,
Там корАбли тонут
И самолёты тоже…

Сердца задушены,
Сердца исколоты,
Своими душами
На два расколоты…

В пустой аппаратной я пердолил, опёршуюся на бас-бочку сорокалетнюю, критично неподмытую Зину Прухину, и понимал что-то, чего тогда, на изостудии, так и не смог вытянуть из света пыльного рефлектора.

В течение нескольких лет я встречал следы деятельности восхитительного тандема повсеместно. В городском книжном я обнаружил покет-бук на газетной бумаге «Чёрные очки справедливости. Пётр Шишкин. Детективный роман». В городском Доме Культуры Семён Вышкин учредил мастер-классы "Любовной лирики". На рок-фестивале панк-группа «Рак Матки» исполняла композицию Семёна Вышкина «Танк Раздавил Чебурашку», а арт-рок группа «Забудь Об Этом» балладу Петра Шишкина «Я приду, ты подожди…». Возвращаясь домой из института, я встречал, Петра и Семёна, с гитарами за спиной, стоящих подле памятника Ленину, и гордо распивающих пшеничную, принимая рукопожатия и угощение от представителей городского культурного пространства. И вдруг они исчезли.

Прошло ещё несколько лет. Возвращаясь поздно с работы, я нашёл на улице совершенно пьяную Зину Прухину, и помог ей добраться до подъезда. Завывая, матерясь и блажа, проклиная существующий строй и продажность артистической среды, Зина поведала мне, что на пике своей популярности, и в самом расцвете творческих сил Семён Вышкин пристрастился к тяжёлым наркотикам и за год «буквально сгорел». Умер он под пасху. На похоронах его собралась многочисленная городская богема, были представители отдела молодёжи, рок-певцы, художники и прочее и прочее. Пётр Шишкин, не в силах вынести утраты товарища, напился по ходу похорон, и пошёл домой пешком. По пути он был убит какими-то злобными ублюдками.

Я не знаю, правдой ли была эта история, или же, расстроенное вконец алкоголем, воображение поэтессы-народницы, породило очередную мрачную городскую легенду, однако факт: два феерических барда мне больше не встречались. Может, они живы до сих пор. Работают где-нибудь, детей завели. Хорошо, если так. Вот, пожалуй и всё на сегодня, что я хочу сообщить вам о вреде искусства.

 

 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"