Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Описательная проза | Серебрянные пиписьки
Серебрянные пиписьки
Автор: Вадим Калинин   
07.03.2009 17:05

1
Как-то ранним субботним утром марта месяца 1998 года я проснулся от того, что мне ужасно захотелось поебаться. Причиной такой жестокой, пряной, пронзительной похоти было клиническое похмелье с элементами психопатического криза. Тянулся последний месяц моей супружеской жизни с К., простуженный, грязноватый и авитаминозный. Я осторожно укусил К. за задницу.

- Давай-ка я тебя вздрючу, супружница!
- Иди-ка ты на хуй, - ответила, зарываясь головой под подушку, К. - Сначала до пяти утра выл и блевал, а теперь спать не дает, паскуда!
- Чего, наеблась вчера со своим сраным цунарефом, сука блудливая?! - осведомился я, наблюдая, как вышеозначенные элементы складываются именно в него, в психопатический криз.
- До отрыжки наеблась! - отвечала сальная красномордая К., выныривая из-под подушки, показывая язык, и одновременно строя рожу в два раза страшней своей обыкновенной. - Еще бы не наебаться! Когда ты кверху сракой в блевотине лазишь! Любая баба на моем бы месте всем вокруг дала!
- От курва! - я несколько раз вдохнул и выдохнул, зная, что серьезно склонная к мазохизму К. просто провоцирует мое себя побивание, ибо сия процедура ей много слаще утренней палочки. - Хуй тебе, а не тумаков! - Наконец гордо выдохнул я, победив приступ бешенства, и стал одеваться.
- Че, - продолжала цинично манипулировать моим сознанием К., - Я ж вижу, ты ебаться хочешь... а я тебе не дам. Не дам и все! А знаешь почему? Не знаешь? А потому что я сука.
- А то на твоей пизде миры сомкнулись?
- Может, и не сомкнулись, но ежели ты пойдешь по блядям, в твое отсутствие я дам не только цунарефу, но также небезызвестному тебе хачу, и еще я дам М., в случае если он зайдет.
- Давай хоть Л.! - Я надел куртку и вышел на улицу, хлопнув дверью. Это "хоть" объяснялось тем, что на тот момент Л. сильно упал в социальном рейтинге под воздействием чудовищных доз алкоголя.

 Стоя посреди слишком яркого и не слишком теплого, сырого и тошнотворного мартовского утра, я перебирал телефонные номера, думая кого бы мне отъебать. Вариантов было несколько. Была О., женщина весом в двести килограммов, ссущаяся при каждом оргазме, однако ее я ебал день тому назад, и кроме того, меня жутко достали смехотворные по моему мнению требования женитьбы. Я с превеликим плезиром представлял во время тропического секса, что вот эта огромная, похожая на бесформенную глыбу теста, пропахшего сладким грубым славянским потом и какой-то архаичной, чуть отдающей канифолью мочой, бабища и есть моя жена, однако в реале жениться на ней мне мешал брутальный и злобный нрав О., ее полное презрение к духовной стороне бытия, и привычка поутру, чавкая, жрать в постели ливерную колбасу с маринованным чесноком.

Второй кандидатурой была престижная и гипертрофированно ухоженная И.. Однако по причине этой самой ухоженности хуй мой стоял на И. удивительно слабо. Я вообще до И. ни разу не встречал женщины, на которую у меня бы настолько плохо стоял хуй. Кроме того, И. в постели напоминала аккуратное, покрытое лаком и залитое духами сосновое полешко, и в нагрузку к ней полагался очень крупный, вооруженный пистолетом муж, который с вечера охотно в два смычка юзал супругу в моей компании, но с утра всегда бывал после этого мрачен и зол, часто даже огрызался. Ебля законной супруги с мужниных рук, разумеется, заставляла мой хуй смириться с ухоженностью и малоподвижностью плоти И., но ужас был в том, что сейчас стояло психопатическое мартовское утро, а значит, отъебать И. было возможно только в отсутствии супруга, а это действие представлялось мне скучным и совершенно бессмысленным.
Третьей кандидатурой являлась ЛВ. Маленькая, широкая, похожая лицом на аксолотля, неимоверно конопатая удмуртка лет сорока, с сильным запахом мокрого цветочного сена из подмышек и от пизды, с торчащими в две стороны маслянистыми черными, короткими тугими косичками, она в те времена сильно меня возбуждала. Я набрал ее номер. Телефон был отключен.

Это означало, что женщина в данный момент выступала где-нибудь в ОГИ (ЛВ подвизалась актрисой), и с сексуальной стороны была совершенно недоступна. Я почти уж вовсе огорчился, и хотел вернуться домой, чтобы отлупить и "изнасиловать" К., но вдруг вспомнил...

2

Я вспомнил где я вчера пил. А пил я в том числе и в литературном салоне, в одной из центральных московских библиотек, причем делал я это с неприятной агрессивной неутомимостью, выставляя на показ сам неинтересный факт наличия у меня тяжелого смрадного опьянения. Такие манеры, заставили хозяйку салона попросить меня избавить литсреду от своего наличия. В просьбе ей разумеется было отказано вежливо, но твердо. Она продолжала достаточно истерично настаивать на том, что я должен идти домой, несмотря на то, что в тот момент я был очень занят. Я лапал одну видную поэтессу. Вяло отмахивался от хозяйки, и все пересаживался с места на место, крепко держа поэтессу за ягодицу. Ягодицы у поэтессы были обильные, но чрезмерно мягкие. Отвлеченный хозяйкой салона, я на время потерял контроль над поэтессой, и когда обрел его вновь, с удивлением обнаружил, что жопа в моей руке поменяла владельца, хотя на ощупь вроде бы осталась точно такой же. Теперь хозяйкой жопы в моей левой руке была Т. Т я встречал последний раз несколько лет назад, и был ей несказанно рад, как посылке из детства. Эта бледнокожая и широколицая девушка поражала соотношением объема щиколоток и таза. Ее щиколотки, заключенные в полупрозрачные, белые, в синеватых катышках торчащие из-под лосин носки относились к очень широкому, однако плоскому и ассиметричному тазу, так же как рукоятка относится к сковородке. Чресла ее даже казались вогнутыми, как седло. Я, продолжая псевдовысоколобый, изобилующий ненормативной лексикой провокационный монолог, принялся другой рукой изучать ее облосиненую пизду, совершенно не постигая, как такая маленькая, дрябленькая, мокренькая пизденка может соседствовать с огромной и плоской, как у пикасошных купальщиц жопой. Я поднес, подмоченные сквозь лосины пальцы к лицу. Пизда пахла железными деньгами, льняным маслом и чуть чуть курятиной. Видя, что я нюхаю ее выделения Т улыбнулась и вытянула губы дудочкой. На ее широком и плоском, белом с маленькими подслеповатыми глазками лице губки дудочкой напоминали пимпочку на крышке фарфорового чайника.

Короче я решил отъебать Т. Это потешало меня с трех позиций. Во-первых Т была совершенно новой бабой, а новая пизда в кризисной ситуации может прочистить мозг и помочь увидеть несколько неожиданных решений. Во вторых мне было жутко интересно посмотреть на ее манду, в которую, если судить по впечатлению от вчерашних пальпаций, нельзя было просунуть и мизинца. В третьих мне хотелось трахнуть кого-нибудь отвратительного, а Т отвращала меня до иголочек вверху позвоночника. Физически она была неприятна редкостно. Было в ее теле что-то от капусты кальраби. Какая-то растительная асексуальная творожистость. Но этого было мало ее создателю, и он наделил ее совершенно немыслимо невкусной экзистенцией. Она принадлежала к тем квазиинтеллигентным девицам, которые настолько глубоко чувствуют и понимают природу и суть золотой нити мировой культуры, что всякую более менее неожиданную и яркую идею воспринимают, как личное для себя оскарбление. То бишь это была гоголевская "дама приятная во всех отношениях", помноженная на Бланшо и Бодрияра. Я очень хорошо представил, как заведя ее в клубный сортир, сначала всесторонне изучу ее загадочную дырку, а потом посажу на унитаз и тщательно, длинно выебу в плоскую интеллигентную ряшку. Важно не дать ей снять очки... А то ведь будет порываться... Я сжал каменный хуй в кармане, достал телефон, и договорился с Т о встрече в кофейне на Покровке через пару часов.

Мы сидели в кофейне, и всё вокруг сладостно потемнело и засиреневело от выпитых двух порций дешового виски. Рядом сухопарая пожилая учительница в сильных очках, в сером свитере и морщинах показывала ногастой прыщавой разбитной гопнице возрастом лет в шестнадцать толстенную подборку фоток голых молоденьких девушек. Фотки явно были самосадовские. Гопница понимающе и согласно улыбалась толстыми намазанными губами, а учительница под столом тискала ее бледную, с короткими и беспородными бедрами мокрую ногу в черных, в крупную сетку колготках.

- Господи! Как же я это все ненавижу! - Т кивнула в сторону фоток и сморщила ряху достойную Дуримара.
- А я обожаю! - Я положил ладонь ей на промежность. - Пойдем, поебемся в туалет?
- Да ну, не хочется. Пойдем лучше я познакомлю тебя с актуальными художниками.

Обломанный и грустный, проклиная своё скудоумие (сначала надо было плотно напоить, она ж намедне явно по буханке расковалась) я поплелся с Т куда-то на Сокол, в мрачный широкий подвал, где сидели, лежали и бессистемно перемещались актуальные художники. Самцы актуального художника были по большей части бородаты и сильно пьяны. Двое пили водку и ели селедку с солеными огурцами на каком-то подобие эстрады из соснового бруса. Остальные в обществе толстоватых, часто бритых наголо, неряшливо одетых самок смотрели по черно-белому телевизору с советским видеомагнитофоном длинный кинофильм, в котором показывалось, как где-то в Грузии, с околицы высокогорного селения катится вниз велосипедное колесо. Больше в этом кино ничего не происходило, и колесо наверное в конце должно было плюхнуться в воду, однако этого я не увидел. Я решил присесть на что-то среднее между скульптурой и инсталяцией, Эта отнюдь не золотая середина представляла из себя пять или шесть столбиков, сложенных из самолепных глиняных кирпичей, причем каждый из кирпичей имел давленую грубую надпись. На одних кирпичах было написано "пыль", на других"гниль", на третьих "вонь". Идея мне очень понравилась, и я со всего размаху уселся на столбик с кирпичами, помеченными, как "гниль". Один из кирпичей упал на пол и разбился. При этом вокруг меня пошло неодобрительное гудение. Актуальные художники осоловело вставали со своих мест, подходили ко мне трогали пальцами, кто-то погладил по голове, какая-то рыжая девица, очень длинная с запахом джутового мешка и соленых рыжиков из подмышек облизала мне щеку широким и очень мокрым языком.

- Кто это?
- Это В.
- Какой В?
- Какой-то поэт В.
- Этот В разбил нашу гниль.
- А он хороший поэт?
- Да каким бы он не был поэтом... Он сел жопой на гниль и разбил ее!

Я поспешил оставить плацдарм, и преодолевая черную алкогольную усталость поехал к себе в Мытищи. Там, на подходах к дому, я встретил жену, идущую под руку с любовником-цунарефом. Цунарев был моим близким другом, а в нашем обществе в те времена было не принято запрещать друзьям ебать свою жену.

- Ты скоро? - спросил я у К.
- Скоро... Скоро... - оветила та, и они пошли мирно беседуя к ближайшей палатке.

Я пришел домой и отыскал в баке с грязным бельем ношеные трусы жены, одел их на голову так, чтобы пиздяные, засохшие на них выделения были поближе к ноздре, лег на диван, и закрыв глаза отдрачился, кончив в пять толчков и в золотых облаках.
Кончив, я лежал на спине, и глядя на лужицу спермы в своей ладони думал о том во что превратилась моя супружеская жизнь. А ведь так все хорошо начиналось.

3

А начиналось все чудо, как хорошо. Я лежал на спине на горячем ароматном гудроне крыши студенческого общежития. Справа и слева из-за бортика крыши торчали пыльные, пронизанные светом сосны, а по бортику над девятиэтажной пропастью оголтело носился Г., стремясь настичь И., якобы с целью насладиться ее крепким спортивным организмом. Я расматривал их мосластые, белокожие тела. Эти люди с острыми, лишенными жира, синеватыми голенями, источающие запах правильного «спортивного» пота, правда не без легкой нотки свежей слюны, были мне лениво и млечно сексуально безразличны. Каким то яичным нервом я чувствовал, что трахаться они должны редко, однообразно и без энтузиазма. Ебля с их точки зрения, скорее всего являлась буржуазным, легкодоступным и абсолютно не занимательным занятием. Не надеясь поспеть за беготней по краю крыши, выпадением из самолетов и промышленным разведением редких и смертельно опасных насекомых, ебля отступала в сумеречные зоны их сознанья, терялась где-то между интимной гигиеной и утренним изъятием из жилища объедков. Я часто размышлял о том, каким образом мы определяем степень сексуальной вовлеченности своих знакомцев. Полагаю ебля, как физическое упражнение развивает определенные группы мышц, ну, и конечно заставляет активней трудится выделяющие афродизиаки железы. Короче, ебунца или ебуницу чувствуешь сразу. Глазами, носом а через пару минут уже руками, хуем и жопой, потому что ебунец и ебуница так же сразу чувствуют тебя. И это ощущенье чужой похоти сладостно, словно томительная нежная зовущая песня, повисшая над вечерним парком, набитом петеушницами с бледными, толстоватыми в бедрах и вечно влажными ногами в колготках, в крупную, черную сетку. А сейчас я этой, милой серцу песни не слышал, отчего воздух стонал, как комар, и, несмотря на стрекочущую, хрустящую ласковую летнюю сушь, внизу моего живота уже минут десять вспухали короткие грубые волны отвращенья.

Г. наконец-то догнал И. Оттащил ее в тенек, и, как и ожидалось, юзать не стал. Вместо этого, он извлек из сумки баночку на спирту приготовленного клея для древесины, и чайную ложечку. Обняв И. за спину, он принялся кормить любимую клеем. Каждую третью ложечку он съедам сам. Я глядел на эту сцену с сочувствием, но без глубокого понимания. Г. жестом предложил мне клею. «Жопа слипнется!» - мрачно отказался я. «Гы, у него одна жопа на уме!» - Г. облизал ложечку и вертикально вручил ее И. «Жопа. Вот все говорят жопа... жопа. А я уже с месяц смотрю вокруг, и не вижу ни одного любопытного аппарата такого рода?» - мне хотелось поддеть этих спортивных и подтянутых асексуалов. «Зайди в шестьдесят девятую.» - сочувственно глядя на меня, сказала И. «А что там, ягодичный склад?» - яичный нерв мой пробудился и кинул мозгам крощечную косточку эйфории, яичный нерв знал, эта ниточка ведет к особенной, странной ебле. «Склад, не склад... Ты зайди... Вермуту возьми только» - Г. отвернулся в сторону и захихикал. «Три бутылочки вермуту! - И. так же захихикала в кулачек, при этом покраснев – И водочки для себя». Г. увидев ее румянец, слегка нахмурился. «Так чё там такое?» - я был заинтригован до щекотно поющего червячка посреди туловища. «Зайди, узнаешь!» - Г. схватил И. одной рукой за холку, другой за ягодицы и очень быстро побежал прочь по крыше. Наконец крыша кончилась. Г. секунду подумал, после чего раскрутив И. вокруг себя, так, что добился оглушительного визга оной, прыгнул с крыши вниз.

В тот же вечер, я, приобретя вышеоговоренный комплект напитков, в пылающем томление несбывшегося и потливом смущенье стучался в комнату общежития под номером 69.

4

Я постучался. На улице возник пряный, цветом в мятый иван-чай ветер.По длинному пыльному полу общажного корридора побежали оранжевые, сложной геометрической формы пятна. Это ворочались кроны, за дальним, в салатовом рваном расплывчатом нимбе, окном. Внутри моей спины пошел вверх к шее шелковый сладкий шарф. Мне стало как-то на секунду страшно. Так страшно бывает, когда осенним пронзительно промозглым утром, выйдешь в свитере на балкон, и, не желая, увидишь вдруг на неровно окрашенных, темно-зеленых перилах, сморщенную ветром синевато-желтую каплю. Осенью бывает страшно, оттого, что ты вот так вот живешь И ВСЕ. Просто у тебя голова, и на ней мокрые волосы, а на кончиках пальцев обкусанные красноватые ногти. Эта самая просто-жизнь так же безжалостна внутри себя и тупа, и так же нелепа и нефункциональна, как задний, плоский, обрубленный и отполированный бытийной полиролью конец карандаша "Светокопия", круглого, толстого, мягкого. И сейчас в оранжевый сладостный тяжкий вечер, я снова ощущал нелепую, слепую "заднюю карандашность" моего поступка, обусловленного только чрезмерным, может быть даже мистическим, моим доверием к правоте и мудрости собственной похоти, а если быть все таки по настоящему точным к похоти несбывшегося. Я очень просто и чисто, без примесей и рефлексий ощутил, что за дверью может скрываться все что угодно.

Однако именно этого за дверью не оказалось. Дверь мне открыла СО., бывшая девушка Г., о которой говорили всякое. Я протянул СО. пакет, она засмеялась очень непосредственно, разом обесточив все уровни моей моральной защиты и сказала, насмешливо глядя снизу вверх, склонив на бок полуосвещенное, оранжево-сиреневое лицо:"Ишь ты кто нарисовался. Однако ведь... И тебя бедного к нам подтащили.."."И меня..." - выдохнул я обреченно, отдавая напитки. "И какой татарин нам так подсобил?" .

СО вела меня через квадратный общажный бокс, положив крошечную, ледяную сероватую ладошку, чуть пониже моей ягодици, там, где на джинсах моих зияла модная поджопная прореха. "Что будет? Что станется с нами?" - думал я в темном слоистом поэтизированом бреду. На секунду я испугался:"А вдруг не даст!". Но ледяная девчачья лапка, на моей заднице отрезвляла и успокаивала. "Даст! - Думал я - А если сама не захочит, на кого-нибудь другого уложит непременно..." Отчего-то я был полон благодарного доверия к этому незнакомому месту. СО. имела милую но грубую обезьянью мордочку, с маленькими глазками, оттопыренными ушами и пепельно русыми сальными волосами. Очень аккуратное, вертлявое тельце ее с круглыми, странно твердыми грудками, на которых топорщились чрезмерно жесткие для такого маленького организма, морщинистые и пупырчатые соски, одетое в кошмарные с оттянутыми коленками рублевые треники, и мятую ношенную на выпуск футболку, имело странный темно-серый оттенок, и слабый запах, замерший между ушной серой и маринованным перцем, плюс чуть-чуть влажного полотна и ношенных в майскую жару женских носок. Наконец мы вошли в широкую, обшарпанную неряшливую комнату.

Две разобранных, с серым бельем общажные койки вдоль стен. Сдвинутые, на предмет полученья стола тумбочки, покрытые старым и желтым ватманом, сваленная кучей в углу несвежая женская одежда. Здесь запах тела СО терялся за другим мощным, вытесняющим все остальное духом. Подобный дух поселяется в спальне девушки подростка, которая старается не слишком часто стирать белье и принимать ванну, а вместо этого предпочитает проводить вечера возле костра в компании любителей выпить, громко распевая под гитару, и заливая одежду вином; которая часто ложится спать, не снимая джинсов и свитора, а кроме того старается иметь секс не менее, чем с двумя разными партнерами в день, принципиально игнорируя гигиенические процедуры до или после ебли, а часто, и вовсе, лишь слегка приспустив те же самые тертые и рыжевытые джинсы и чуть нагнувшись. Однако здесь этот тяжелый, и вызывающий сначала легкую тошноту, и только потом тяжелую похоть запах, спаяный из густой кошатины, пота и куриного бульена был особенным. В нем не было личностной струнки. Это был, исходящий от ношенной одежды и постельного белья, смешанный запах пота нескольких женщин, давно и много спящих в одной постеле. Короче это был вкусный теплый, хотя и несколько чрезмерно могучий запах счастливой полуподростковой лесбийской слободки. В домах мужчин гомосексуалистов обычно сильно пахнет чем-то наподобие пижмы, говяжьего навара или сырого холщевого мешка. Это усредненный смешаный запах пота и спермы нескольких мужчин. Каждый мужчина пахнет по своему. Но все дома геев имеют один и тот же запах. Сдесь должны были быть еще девицы. Я поискал их глазами.И тут же нашел. Аж целых две!

5

Девицы смотрели на меня из разных углов неосвещенной сиреневой в синих косых полосах комнаты мендалевидными оленячьими глазами. Они молчали, сложив ладони на желтых коленях. В их расположении была нездоровая языческая симметрия и пульсирующая, тропическая сырая и душная тайна. Электрический свет был выключен, а за окном стремительно темнело. На потолке лежали продолговатые оранжевые и желтые пятна. Грудь мою стянуло сладкими ремнями, а в спине образовался теннисный мячь абсолютного вакуума. И этот вакуум засасывал в себя девушек, пропитанные их потом постели, сиреневых червячков темноты в воздухе, оранжевые ветви сосен за окном, пиликающие автомобили у подъезда, черных скворцов, детей самоедов, саранчу, переносицы, международные вызовы, ласточек. Мне стало очень, очень хорошо. «Сумерничаем?» - спросил я и голос мой побежал по сизым квадратам на длинных стенах в общажный коридор, и дальше в пепельные равнины с сожженной лунным светом, серой травой. Меня вело, словно от ганжи на эфедрон. Однако не было ни эфедрона ни ганжи, а был вечер цвета тухлой рыбы, льняных полей, горяших автопокрышек, и липовых цветов. ОС тем временем поставила на стол бутылку вермута, бутылку водки, и распахнула окна. В комнату хлынул свежий воздух в котором стояли в жаре, как в киселе, гарь, пыль, айзерская попса, щебетанье, и далекий вздох электрички. В пальцах моих распадался на шарики несуществующий пенопласт.

«Сейчас уныния понаползут – улыбнулась ОС – Мы специально свет не зажигаем, и окна не открываем, чтоб они не знали, что мы дома. Давайте послегка, чтоб не делится с печалями». Мы, все в той же пыльно-пафосной, а-ля марсианские хроники симметрии обступили квадратный стол, и, сияя синими, в желтых бликах, взволнованными лицами, трижды выпили без тостов.

В дверь постучали, потом вошли. Слабоосвещенные и смущенные до бесчувствия вошедшие встали на пороге. Их было плохо видно, разве что я приметил слаксы да четыре оттопыренных уха под американскими, не скрывающими черепных прыщей платформами. «ОС, мне с тобой поговорить очень надо» - раздался несколько искуственный бас, и сразу повеяло в воздухе какими-то березами, ситцевыми платками, и последним хмельным утром перед армией, в курятнике, вдвоем… «Нет, Саша, ответила ОС - я сейчас не могу – У меня менструация. Поэтому я нервная, и могу испортить наши отношения…» «А как же тогда?» - в голосе Саши звучала самая настощая боль, та что давит в затылок изнутри, верхним, неошкуреным концом деревянной швабры. «Ээээ… Да здесь кошмарные дела творятся», - усмехнувшись во мнимые усы, подумал я и опрокинул еще стакан вермута, отчего горизонт сладко и розово зачеркнул окно. Я снова перевел взгляд на мальчишек. Они оба были зачеркнуты красной линией, оставшейся в моих глазах от горизонта. «А вот мы как поступим. – ОС использовала страшное оружие детоядной стервы, учительский тон – Ты, Саш, иди а я с Пашей поговорю. Он знает, что ты мне хочешь сказать?». «Угу… знает…» - Саша боролся со слезами, и он понимал, что я слышу, что он борется со слезами, но это его не сильно напрягало. Куда сильней его мучило что Паша и ОС понимают, что он борется со слезами.Именно на это и рассчитывала ОС. Она точно знала, что не оставляет Саше выбора, что он уйдет, поручив Паше роль парламентера, из-за внутренних, соленых, струящихся по пищеводу слёз. Саша ушел. ОС приобняла Пашу за плечо (она была меньше его в два раза, и он чувствовал себя не ловко, сутулился и часто, теряясь, дышал) и увела в соседнюю комнату беседовать о Саше.

Мы остались втроем. Я растопырил пошире локти. В одной руке моей был граненый стакан с вермутом, в другой длинная живописная удмуртская трубка. На мне висела самодельная майка с надписью «Саморазрушающиеся Новостройки». Я был свирепый экстравагантный залупонесущий пиздЕттер. Мощнейшая тактическая боеголовка той эпохи. Я шел на еблю так, как физик в грубой, промокшей от шести часовой росы, синего цвета власянице, согбенный и длинноволосый, шел по телевизору на грозу в соседнем общажном боксе. Я, улыбаясь, и кормя девушек с рук геополитическим паскудством в духе второго бикапитанства, разлил по стаканам еще половину пряного огнетушителя. Этот стакан породил во мне стальную, утреннюю росистую веру в себя, я шел, как железный дровосек к статуе рабочего и колхозницы, твердо зная, что его огромный пустотелый, бронзовый молот ничто против моего крошечного, бритвенно серого, в каплях воды, топора.

Одна из девушек называлась Я. Всполошенная моим похотливым лаем она вскочила и заметалась по комнате, ставя на стол то постшпротную пепельницу, то какие-то унылые, плоские, отдающие старческой скудной мочой огурцы. Я пресек ее унизительные и бессмысленные эволюции, и усадил к себе на колени. Я. представляла из себя лихую помесь хохла с узбечкой. Тело у нее было совершенно трапециевидное, все целиком и каждая часть по отдельности. Плечи, ягодицы, руки, и даже сиськи ее имели форму в той или иной степени искаженных параллелепипедов, лишь со слегка скругленными углами. На животе ее находилась глубокая мягкая складка, куда, стремясь нащупать сильно утопленный пупок я погрузил ладонь. Спина у ней была обширна, жирна и поката, в силу сутолости хозяйки, и я возил ладонью по этой спине с каком-то птичьем исследовательском недоумении. Ко всему этому Я. имела совершенно азиатское круглое и плоское лицо со славянскими украинскими глазами. Вся плоть девицы была покрыта удивительно мякгим, внушающим сладкое отвращение жирком. Оказавшись у меня на коленях она сразу же жутко вспотела едким истеричным потом двадцатилетней девственницы. Пот, способный разъесть эмалированный таз, мигом пропитал мои джинсы. Я слизывал эту, скорее кислую, чем соленую субстанцию с голого ее плеча. Запах пота был страшен. В нем были старый зонт, шерстяные носки, юзаные веники, половая тряпка, лимон, лаванда, внутренность обувного шкафа, поездной сортир и ландыши. 

В боксе тихо засмеялись. «Ну дай поцелую-то…» - прошептал мужской голос. В ответ раздалось отрицательной женское: «Уу», явно произнесенное с закрытым ртом. Мое неразумное воображение предсказало в то минуту все дальнейшие событья. Хлопнула входная дверь, повернулся ключ во внешнем замке. ОС вошла в комнату. Увидев Я. у меня на коленях, она усмехнулась, не открывая рта, и тут же плюхнулась на колени ко второй, забытой мною, и до той секунды молча нажиравшейся девице, по имени К. ОС обхватила голову К обеими руками и присосалась к ее губам в демонстративном, скоморошьем поцелуе. К сразу покраснела, и засунула обе ладони ОС под футболку. Какое-то время, мы с Я, прекратив, я облизывание, она тупое лупоглазое потение, наблюдали за поцелуем. Наконец ОС оставила К в покое. «Отсосала таки!» - весело и, с нарочитой, напускной вульгарностью впервые вздрочнувшей школьницы спросила К. «Угу… - ответила ОС – Отсосала у Паши…». Она обняла К за шею и зашептала ей в спину: «А Саша в это время на улице стоял…»

6

Я не мог осознать происходящее до конца, оттого становился все более длинен репой. ОС нарочито беспечно хихикала, и елозила твердым, обтянутым трениками задком по белым слабым бедрам К. «Саша меня, любит – ОС заметила мое недоумение и теперь спешила прояснить ситуацию, - Я непременно за него замуж выйду. Через год, а может и раньше». «А ты Сашу любишь?» - мне было искренне любопытно. «Очень люблю! Особенно после того, как у кого-нибудь из его друзей отсосу... Нда, надо будет Пашу с Сашей разлучить. А то что это за друг, Саша отвернуться не успел, как он меня завафлил!».

Мне стало поджимать в ширинке, я пристроил половину мягкой, квадратной и мокрой насквозь ягодицы Я. к своему лобку. Я закрехтела, выкатила вперед, совсем потерявшие соображенье круглые глаза, и заерзала своим кургузым, широким тельцем по моим коленкам. «Осторожно. Сейчас спущу» - шепнул я на ухо Я. Лицо ее сразу пошло бесформенными красными пятнами, она сжала бедра. По моей, теребящей горизонтальную, мягкую, с пупырчатым коричневым соском грудь, пробежала холодная струйка пота из ее подмышки. У меня исчезли последние сомнения в том, что она девственница.

ОС, тем временем, проглотив еще полстакана водки, встала маленькими, округлыми, сероватыми пятками на стул, и прижала лицо К к своему лобку. Красная, прыщавая , угловатая К. тяжело дышала, терлась длинным носом о темное пятно на обтягивающих лобок ОС трениках, и мяла руками ее ягодицы. ОС повернула ко мне выпуклые, полные вкрадчевых странных чертей глаза. Я в это время спрятал нос глубоко в волосы Я, наслаждаясь густым, бульонным их запахом, засунул правую руку Я под юбку. Я хотел добраться до клитора, Я не пускала. ОС спрыгнула со своего стула. Расстроенная побегом товарки К, положив ладони на бледные острые колени, замерла в позе ждущей видения праведницы.

ОС с какой-то неведомой, по ханумански злой ужимкой подскочила к нам, скватила, сидящую у меня на коленях Я. за плечи, уселась мокрым лобком на ее голую коленку и стала лихорадочно об нее тереться. Я сразу же, стараясь не подать виду, кончил в трусы. Однако не тут то было. «Чем это у нас пахнет?» зашептала ОС горяче и мокро прямо мне в ухо. Она схватила мягкие, ватные губы Я., своими круглыми, твердыми, шершавыми, обезьяньими, губешками и полезла ко мне в ширинку. Там ОС собрала на пальцы сперму, и вытащив руку, заставила Я. ее облизывать. Я. попыталась отвернуться, пораснев неимоверно. По моим коленям текло, и я стал сомневаться, уж не обоссалась ли Я. от изобилия впечатлений. ОС схватила Я. за волосы, представлявшие собой неаккуратное, крашенное перьями каре, и со всей, силы дернула назад. Рот Я. сам собой открылся. ОС сунула туда пятерню в сперме. Я. стала обсасывать руку. Сначала смущаясь, потом со все большим интузиазмом. «Лижи целка... Лижи дура... - Приговаривала ОС, - Лижи, как меня лижешь». Потом, так же жутко, с какой-то бабуиновской агрессией, ОС вырвала руку изо рта Я. От неожиданности Я при этом сжала челюсти, и теперь по запястью ОС тянулись широкие прерывистые полоски содранной кожи.

ОС выпила еще стакан вермута, бухнулась перед Я на колени, и не обращая внимания на царапины закатала ей юбку до пояса, раздвинула короткие, похожие на свинные ноги и уткнулась лицом в насквозь мокрые трусы Я. «От, целка... Совсем вымокла... Ведь щас, сучка кому угодно дашь... Скажи дашь? Кому угодно дашь?» - ОС терлась носом и губами об складчатый окутанный могучим ароматом мочи и псины лобок, отчего голос ее звучал несколько гундосо и комично. Я глухо, невыразительно рассмеялся. Отчасти от гундосости ОС, отчасти из-за индуцированной у меня диковинным поведением ОС истерики. ОС оторвалась от подруги и, стоя на коленях, заглянула мне в глаза. Во всей ее позе, в прогнутой спине, в отведенной назад шее, в смешном сальном каре, в мокрой от слюны и влагалищных выделений мордашке было какое-то страшное неевропейское смирение. На секунду померещилось мне, что я восседаю на бамбуковом кресле среди трупного смрада, в окружение человеческих костей, широкоскулых базальтовых идолов и мрачных, ядовитой жижей сочащихся пальм. Что в руке моей не мягкая, в жестких, коротких волосках лодыжка Я., а широкий с длинной ручкой мачете из мягкого железа, и что этим мачете я снесу сейчас серую ушастую головешку ОС, дабы умилостивить всяческих зверино смердящих, когтистых и клюворылых богов, ну и конечно же для собственного удовольствия.

Я, позабыв про сидящую у меня на коленях девицу, нагнулся к ОС, и какое-то время самозабвенно ощупывал ее лицо. Я сжимал ее щеки, наслаждаясь их тонкой упругостья, совал пальцы ей в рот, ощупывая осклизлые складки неба, ОС смотрела на меня снизу вверх, подрагивая, сыро дыша, и время от времени издавая глухой испуганный стон. Отошедшая от испуга Я, обхвватила своими подушкообразными губами мое ухо, и чавкая стала его облизывать. Делала она это энергично, но неумело, так что через секунду холодная слюна потекла по моей шее, вниз, под футболку. Наконец ОС осторожно и мягко вытащила мою руку у себя изо рта, поднялась с пола. Налила полный стакан вермута. За волосы запрокинула вверх голову Я., и заставила девушку выпить вино. «Все! Спать пора, блядь неебаная! – ОС помогла пьяной в лопухи Я. встать с моего расплющенного в разнообразной слизи хуя, и потащила ее в другую комнату, - Дура ты! Он щас тебя выебет, а кому ты без целки нужна, со своей жирной жопой!».

7

ОС была в комнате Я несколько минут. Вели они там себя слишком тихо для лесбийской возни, да и вернулась ОС очень быстро. Я сидел напротив К. Я понял что ощутимо устал от неразумной тройки. К. иногда поглядывала на меня и краснела. Я совершенно не сомневался в ее девственности. То бишь она скорее всего, как и Я спала до сегодняшнего дня только с подругами. К ощутимо хотела меня и невыносимо стеснялась. Её слабые, лишенные мышц, зеленовато-белые бедра, расплющенные по венскому стулу, светились в синеющей, в красную нитку, темноте. Илюзорные кирпичные струйки в воздухе, словно бы продолжались тонкими паутинками лопнувших сосудов на бедрах К. Я говорю "словно бы", потому, что не смог бы в полумраке разглядеть сосудики на теле К, находясь на таком от нее расстоянии. Она хотела заговорить, и не могла. Она очень сильно краснела багровыми, сложной формы пятнами поверх прыщей. Смотрела огромными близко посаженными глазами на кончик своего удивительно длинного и крючковатого носа. Формой тела К. была близка к причудливому доисторическому, очень худому земноводному. Широкий таз с загибающимся вверх и вперед выпуклыми костями, по лягушачьи мягкие, похожие на груди ягодицы. Ноги так же напоминали о чем-то илистом, тинистом и земноводном. Слишком тонкие в коленках, эти ноги были окровенно нелепо голенастыми, и заканчивались плоскостопыми, узкими в пятке и широкими в носке ступнями. Вообще аморфная, бледная болезненно худосочная плоть К была весьма причудливо фентезийно рельефна. В этом уродливом, лягушачьем, с выпуклым животом и рахитичными ассиметричными грудями теле была бездна обнаженной физиологичности, свойственной обитателям «Водяного Замка» из третьих "Героев". Она выглядела, как в меру склизкий, юный и достаточно женственный, вызывающий мрачную обреченную похоть упырёк. Кроме того она вне сомнений являлась самой вонючей обитательницей сего дома. Даже сейчас, находясь от девушки через стол, я чувствовал воздушный коктейль из баранины, кислой капусты, ношеных шерстяных носок, тины и влажной пижмы. За окном сиреневое в красноту небо начало зеленеть. Мне не слишком хотелось секса, во первых по причине недавней эякуляции, а кроме того я опасался дальнейших истерик ОС.

Я абсолютно точно знал теперь, что со временем выебу К, а может быть даже и Я, однако мне представлялось, что гораздо разумней сделать это с участием ОС, или же по её «распоряжению». ОС вне всяких сомнений любила подкладывать подруг, однако вероятно причудливая внешность её сокоечниц отпугивала потенциальных клиентов. Я отлично понимал, почему ОС выбрала именно этих женщин. Их было легко и весело унижать, кроме того мне была уже не плохо знакома мрачная, невнятно серьезная, однако очень искренняя радость, которую может доставлять некрасивое женское тело. Я полагал, что выбрать секс с некрасивой женщиной для лесбиянки примерно тоже самое, что для мужчины выбрать роль исключительно пассивного гомосексуалиста, имея при этом не плохо стоящий хуй. То бишь свежая радость мягкого, дрожащего папоротникового самоуничиженья. Как то значительно позже мне довелось познакомиться в «Балалайке» с симпатичным парнем задвинутым на лизание жоп. До самого утра мы лизали друг другу жопы. Сначала взаимно, потом по очереди, что оказалось более любопытным занятием. У парня был резкий холодный петрушечный украинский запах и неприятные манеры политического «Павлушки». В результате он заразил меня своей страстью к теплому смрадному уютному самоуничижению, я отказался трахнуть его в зад или же кончить ему в рот, а вместо этого выдрочился, лежа на спине, и держа во рту его не стоящий уже, смешной отдающий календулой член. Больше я с тем парнем не виделся.

Наконец, не в силах выносить неспособной на поступок похоти К, и не желая делать ход первым, я отошел к окну. Стоя подле распахнутого в сырую салатовую, начинающую розоветь, полную пробуждающихся птиц, далеких электричек и сосновой хвои предутреннюю взвесь, окна, я слушал происходящее за стеной. Сначала я отчетливо услышал, как ОС спускает треники, а потом, потом мне показалось, что я понял для чего они уединились. Я услышал характерное мычание Я, тихий усмехающийся шопоток ОС, и даже, по крайней мере мне так показалось, я услышал негромкое журчанье и прихлюпыванье. Нет, этого я конечно слышать не мог, не слышал же я предстоявшего всему безобразью минета. Наконец ОС появилась в комнате. Несколько длинных и напряженных минут мы укладывались во влажные, пропитанные женским потом постели. Меня положили одного, ОС легла с К. Я не мог уснуть. Мне все мешало. Наконец я сильно сжал нестоящий член ладонью и стал медленно дрочить, втягивая носом, как можно глубже запах несвежих простыней. Мое сопенье возымело действие. Девченки завозились на соседней кровати 

 

 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"