Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Описательная проза | Фейерверки над мачтами
Фейерверки над мачтами
Автор: Вадим Калинин   
13.01.2010 16:19

Вот мы и вернулись. В этот раз Ялта оставила очень сложное послевкусие. По дороге обратно, глядя в окно автобуса, на сырой и солнечный коричневый лес, на, поворачивающиеся, скальные откосы, покрытые островами свежей травы, над которой искрящимися облачками стояла водяная взвесь, на неестественно подробный бархатистый, кофейный по белому, рисунок туловища горы, я вспоминал свои юношеские визиты в эти места. Вспоминал с тёплой глубокой томительной, доставляющей наслаждение и вытесняющей все остальные эмоции горечью. То мне казалось, что вот и всё, вот она моя жизнь, маленькая и смешная, в целом нелепая, наподобие, выросшего на подъездном козырьке вишневого дерева, то вдруг, наоборот, я начинал падать в собственное гигантское, завораживающее и хаотичное будущее, словно в чашу счастливого южного города, выскользнув из ватной слепой толщи низких туч.


Я будто бы водил стёртыми о наждачную бумагу подушечками пальцев по нежнейшему бархату, по лепесткам сирени, по обтянутому фланелью упругому большому бедру. Очень хотелось запомнить кремовое небо и оранжевый стеклянный вечерний свет, салатовые зимние стебли и крошечные бутоны шиповников, ветхие, покрытые мхом и заваленные живописной рухлядью палевые балконы, вспучившуюся салатовую реку, сытых счастливых котов в мокрых лавровых кустах, тёплый ветер, пахнущий смесью варёного риса, дыма и розового масла… В общем хотелось запомнить нескончаемую вереницу самых разных вещей, и было мучительно и сладостно грустно от того, что такую уйму вещей никогда не получится даже перечислить, а уж зафиксировать в памяти и подавно.

Мы прибыли в Симферополь около девяти вечера, и с трудом успели на последний рейсовый автобус. Это был очень тесный, шумный и весёлый автобус. Он оказался полон, преимущественно подвыпивших, а то и вовсе бухих в слюни студентов. А кому ещё приспичит в новогоднюю ночь ехать на последнем автобусе в другой город? Молодые люди то показательно многоэтажно матерились, то вдруг начинали трепетнейшим образом восторгаться какими-то закатами, волнами и кривыми, уходящими в небо, улочками. Рефреном звучали три фразы:»Вопросов ноль!», «Дружище, жеранём!», «Покажем девушке конкретный ЮБК!». В город мы въехали под первую волну фейерверков. Всё трещало, вспыхивало и взрывалось, а мы вываливались с рюкзаками из автобуса. Наступил «русский новый год», то бишь одиннадцать вечера по украинскому времени.

У нас оставалось полчаса на то, чтобы снять квартиру, и мы с этим справились. Жилище нам досталось самое причудливое. Это была дореволюционная комната в самом центре города. Напуганные четырёхметровым её потолком хозяева поделили комнату на два яруса, причём на верхнем ярусе помимо кровати, тумбочки и китайской вазы располагались ещё и висячие сады из пыльных, могучих, в рост человека комнатных растений. Растительное бесчинство спускалось с обитаемых антресолей вниз, живописно обвивая изваяние прекрасной элинической, по замыслу творца, барышни, несущей на хрупком плече здоровенный, а-ля рококо, таз размером с самоё себя. В тазу рос ещё один могучий куст, превосходивший величиной свою носительницу как минимум втрое. Другая примечательная скульптура располагалась на полке, возле телевизора. Это был редкой и лихой разухабистости женский бюст. Автор оного как бы хотел нам показать, что он не чужд чего-то античного и пасторального, однако, кроме того он рьяный англоман, и, в тот же момент, ему мил стиль ар-нуво, при этом сам он человек серьёзный, и может разве что потешаться надо всякими декадансами, тем более, во времена, когда стало окончательно очевидно, что Дисней продаётся лучше и стабильнее всякого устаревшего барахла. В общем бюст стилистикой более всего напоминал некогда бытовавшую на Ялтинской Горке статую Зевса, при этом по кособокому его основанию шрифтом, хорошо подходящим для титров к мультфильму «Ну Погоди», было написано имя изображенной:«Sapho» (через одно «р»). Третьей важной достопримечательностью квартиры (а это была маленькая квартира, так как к ней прилагались так же кухня и ванная), являлся потрясающий настенный ковёр, подлинный предмет культуры времён развитой перестройки. Сейчас секрет выработки такого рода гобеленов окончательно утерян, и грядущее человечество не сможет его воссоздать, так же, как обломилось оно с воссозданием Стоухенджа и Фиванской Колонны. Ковер, желто-голубой по цвету изображал Иисуса Христа в грубом и косом, похожем на каску Дона Кихота, нимбе. Узкое и слегка кособокое лицо Спасителя имело такой вид, словно он только что проснулся после очень большого и бурного торжества, и ему немного стыдно смотреть на искаженный похмельной паранойей окружающий мир. Справа и слева над Спасителем парили ангелы. Правый ангел пухлостью губ, раскосостью, и общей спиритуозностью облика напоминал актера Георгия Буркова, левый же, некоторой подпитой вампирскостью и асимметричностью взора был, напротив, похож на Алексея Жаркова. Оба ангела несомненно уже успели поправить здоровье, и теперь порхали над Сыном Божьим, потешаясь и перешептываясь. Кроме того в комнате имелось аж три живописных полотна. Я с радостью поделился бы с вами мощным и глубоким впечатлением от каждого из них, однако опасаюсь опростаться от свежести и высоты чувства. Последним достойным внимания штрихом была гирлянда из пышных матерчатых роз, протянутая вдоль спальных антресолей, и опиравшаяся серединой своей на большие оленьи рога. Разумеется, только жалкий и не умеющий жить пижон мог променять такого рода интерьер, на что угодно другое, даже с мангалом и бамбуковой рощицей во дворе. В общем, мы решили остановиться тут, тем более что за окном был один из обожаемых мною внутренних ялтинских дворов, с полуразрушенными балконами, сложнейшей геометрией стен и крыш, каскадом плюща, и совершенно эпическими взаимоотношениями голубей и кошек. Распив, припасённую Ритой Шараповой бутылку шампанского мы поспешили на воздух, дабы до наступления нового года, до которого оставалось не более получаса, обрести подобающее количество хорошего креплёного крымского вина. Однако вина нигде не было. На дверях винных погребков, ночных магазинов и прочего подобного рода хозяйства висели небрежные рукописные таблички с просьбой зайти через два часа. Непосредственное желание праздника победило в ялтинцах алчность и расчёт.

Мы встречали в Ялте уже не первый новый год, однако раньше мне ни разу не приходило в голову оказаться в полночь в толпе на набережной. К массовым мероприятиям мы всегда относились с подозрительной брезгливостью. Однако теперь, оказавшись в самой гуще веселья, скорее по необходимости, я даже пожалел, что не поступал так раньше. В небе рвались фейерверки, по набережной двигалась счастливая, жизнерадостная толпа. После нервной злобной Москвы отсутствие в такой большой массе людей даже нотки агрессии потрясало не меньше, чем температура в плюс пятнадцать градусов в новогоднюю полночь. На пляже целовались парочки и пили вино из фужеров. На центральной площади зажигал удивительный диджей. Точнее диджеев было двое и суммарный их возраст был лет стодвадцать. То есть в центре города устроили дискотеку два юрких старичка. Один был одет в белую морскую форму и капитанскую фуражку, второй же, напротив в черную шляпу, чёрные очки и перчатки и в того же цвета длинное пальто. Таким образом диджии представляли собой аллегорию добра и зла в его советском воплощение. Работали старички удивительно профессионально. «Моряк» пел, а «гэбист» виртуознейшим образом подыгрывал ему на синтезаторе. Репертуар дедков был весьма широк. Исполняли они Аркадия Северного, Леонида Утёсова, всякие советские ностальгические песни, блатную одесскую классику, Розембаума, и даже Галича. При этом играли они отнюдь не быдлопоп. Аранжировки «гэбиста» были весьма свежи, он смело эксперементировал с молодёжными ритмами и лихо присобачивал к «Кирпичикам» соло из какой-то забытой песни «Депеш-Мод».

Мы шли мимо пиний в огоньках, мимо невысоких пальм, чем-то похожих на застенчиво сутулящихся у стены, на выпускном, балу, растрёпанных, длинных и очкастых преподавателей географии. Справа над нами, словно дым над огнями городской чаши висела гора, а слева, под многочисленными вспышками фейерверков раскачивались над невидимыми волнами мачты многочисленных яхт. Какие-то возбуждённые молодые люди сообщили нам, что теоретически вино можно купить сейчас в единственном месте. В находящемся достаточно глубоко в городе гастрономе «Ромашка». И мы, углубились в ароматную сладкую тьму города. Надо сказать, что на протяжении новогодней ночи нас не покидала мягкая оглушенность. Тепло, праздник, изобилие ароматов, музыка, шум, зелень, морской прибой, всё это обвалилось на нас сразу и вдруг. Именно внезапность возникновения вокруг нас южного карнавального города сделала каждый объект особенно выпуклым, отчётливым, странным. Каждый изгиб лианы, каждая тёмная вспышка пальмовой кроны, каждый, в колониальном стиле балкон, потрескавшаяся стена, силуэт кипариса входил в сознание уверенно, раздвигая, обычно полупрозрачную, тюль восприятия и сразу занимал лучшее место. Так входит в тропическое кафе, в какой-нибудь банановой столице подвыпивший американец.

Наконец мы достигли гастронома «Ромашка». На двери винного магазина висела рукописная табличка: «Кто хочет выпить, обращайтесь в продуктовый». В продуктовом отделе было весело. Продавщицы, под какое-то украиноязычное танго танцевали с охранниками. Мы купили несколько бутылок хорошего портвейна, красной икры, хлеба, и сыра, когда нас оглушила новая, утроенной мощности волна грохота фейерверков. Наступил новый год. Тщательно отметив событие в обществе какого-то аутентичного дедка, пробавляющегося около гастранома, собирая винную дань с отдыхающих, мы двинулись на приморский пляж. Там мы и расположились. Ветра практически не было. Пляж был освещён так, что выглядел камерно, театрально уютно. Если расставить на таком пляже кресла и камин, на нём можно было бы отлично сыграть первую часть «Белой Гвардии» Булгакова. Однако кресел у нас не было и мы расположились на каменном парапете…

Кроме самого праздника сильно запомнилась ещё пара событий.

Где то четвёртого числа резко похолодало. И мы решили, что раз уж день этот не годится для долгих прогулок, посвятить его вакхическим радостям. Мы позавтракали в великолепнейшем кафе «Молоко и Мёд» на улице Пушкинская. На мой вкус «Молоко и Мёд» лучшее заведение в городе. Это уютное, маленькое, «домашнее» и не дорогое кафе в котором подают удивительно вкусные тортики. Казалось бы что тут особенного, однако попытайтесь вспомнить хотя бы одно заведение, удовлетворяющее перечисленным выше качествам. Думаю, что это получится отнюдь не у каждого.

Позавтракав, мы взяли сухого вина, и пошли в сторону центра. По пути остановились около городского концертного зала, и тут хлынул крупный, мокрый снег. Он упал сразу, мгновенно, закрыв от нас весь окружающий ландшафт. Мы спрятались под балкон концертного зала и принялись пить вино там. Не знаю, что со мной произошло в этот момент. Может быть как-то изменилось атмосферное давление, может пришол в голову алкоголь, только всё у меня внутри словно взмыло куда то, да так что похолодели ступни и ладони. Я вдруг почувствовал прилив какой-то произвольной, случайной, слепой юности. Я смотрел на такую-же счастливую и юную Анжелу, на непроницаемую пелену мокрого снега, за которой смутно угадывались силуэты кипарисов и лавровых изгородей, на трёх круглых, орудующих вокруг мокрой огромной булки воробьёв, и чувствовал, что могу и хочу абсолютно всё. В частности мне хотелось идти под этим мокрым, непрозрачным снегом куда-то в глубь города, мимо светящихся изнутри тёплым светом кафе, мимо уютных причудливых двориков за тёмными пропахшими кошками и сажей подворотнями, мимо крошечных бамбуковых рощиц, мимо малинового шестигранного бювета в глубине оплетённой виноградными лозами беседки. Во всём этом было некое сладостное вкусное самурайское отчаяние, и мы взявшись за руки шагнули вдвоём в густой снег. Мы бродили по городу часа три, периодически пропуская по стаканчику под какими-то подъездными козырьками, грибками детских площадок и в подворотнях. В итоге мы промокли до нитки, замёрзли, однако вернулись домой пьяными вдрызг, молодыми и счастливыми.

Ну и конечно великолепен был наш последний в Ялте день. С утра во дворы полилось солнце. Я вышел покурить и увидел, как лес на горе буквально на глазах из белого становится зелёным. Протекающие через город реки превратились в бурные могучие потоки. Мы переглянулись, и побежали в жд кассы менять билет. Однако билетов не было, и мы слегка расстроенные пошли на пляж. По пути я взглянул на термометр. Было +22 градуса. На пляже я разделся до гола и полез в воду. Вода не была очень уж холодной, однако находиться в ней долго возможности не было. Когда я вышел на берег я увидел, что на каждом предмете лежит крупная пушистая искра. Я вдруг вообще стал воспринимать мир просто и буквально, а выглядела эта простая буквалистика мира до слёз пронзительно, удивительно сладко и очень печально. Мне вдруг стало совершенно понятно, как это бывает, когда вдруг трескаются стены домов, обнаруживают неизлечимое заболевание, осознают потерю близкого человека, получают миллионное наследство, убивают спящего врага, покупают «Корвет Техас» 60го года выпуска, навсегда уезжают. На меня нахлынули многочисленные детские воспоминания. Вспомнилось мне, как в трёх летнем возрасте, я поймал скорпиона, да так, что он, изогнув жало, не мог дотянуться до моей руки. Я отнёс его к морю и бросил в воду, и долго смотрел, как он, странная фантастическая машина, ходит под водой. Вспомнилось, как мать привезла мне из Москвы полиэтиленового зелёного воздушного змея с длиннейшим чёрным хвостом, как мы с отцом запускали его на пляже в Якорной Щели, и как он застрял на огромном платане, да так там и остался, вспомнилось, как мы сидели с первой моей любовью, конопатой маленькой женщиной по имени Аня на морском причале и болтали ногами, и был кремовый, плоский закат, и я оглянулся и увидел, как близко-близко от прибоя гнется под ветром тёмная трава. Вспомнилось, как бог его знает в каком перестроечном году мы, расписные подростки, насмотревшись Ассы, впервые приехали в Ялту. Как нас опьянил сладкий ультрафиолетовый аромат города, как заворожила его добродушная суета, какими неожиданно родными и привычными показались все эти улицы, деревья, мосты. В тот же вечер мы уже и без того пьяные купили большую, пронизанную солнцем бутылку водки, и один из моих приятелей залезая в троллейбус случайно разбил эту сияющую бутылку о не менее сверкающий никелированный поручень. «Ну да вот так вот…» - то и дело повторял я про себя и направляясь к автобусу на Симферопось, и в автобусе. Да и в Москве ещё несколько дней у меня держалось тоже самое настроение…

 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"