Актуальная литература, поэзия, проза, музыка, актуальное искусство, digital-art, flash анимация, новости культуры,| Тайнинка.ру

Подлинная история злоключений, выпавших на долю Красной Рыбки, праведника и страдальца

Неприятности начались с того, что я устал. Усталого человека часто огорчают вещи привычные и, в целом, терпимые. Огорчённый массой привычных и не слишком вещей, я постригся, уволился и вообще впустил в свою жизнь массу никчёмных и ещё сильней утомивших меня перемен. «Ты устал, парень, — наконец сказал я себе, — тебе нужно выпить крепкого и послушать стихи, написанные поэтом, который уволился, устал и выпил раньше тебя». Неспящий Ктулху шмякнул ложноножкой по поверхности Индийского океана, опрокинув японский сейнер «Нэко-Синигами», идущий с грузом контрабандных лингамов-сино в сторону атолла Сенявина, где третьи сутки шестьдесят бальзаковского возраста женщин пикетировали посольство Кубы в связи с готовящимся законом о разрешении продажи на Кубе электрической бытовой техники. В горячем тропическом небе, на фоне белых, в густой зелени утопающих зданий реяли транспаранты с лозунгами «Они сосут за копейки!» и «Тефаль подумает о вас!». Так вот, Ктулху всколыхнул пучину, и я отправился на вечер великолепного поэта Алексея Денисова, который давно уже успел устать, уволиться и оскоромиться пуншем. Вечер выдался на славу, до такой степени, что долго ещё в гулко бурлящей темноте Чистопрудного раздавался сухой раскатистый рык свирепых любителей непростого поэтического языка. В итоге мы с Наттерджек опоздали на последнюю электричку с Ярославского и, бурно жестикулируя, побрели в сторону Красносельской в надежде обрести в районе оной недорогой резинообутый транспорт в Мытищи. Но скрипнула в бескрайнем поле злющая маленькая анчутка, и Наттерджек неудержимо захотелось посикать. «Нет проблем, любезная супруга, зайдём в уютный московский двор и оросим прелую после зимы листву, глухие влажные грибницы, черно-рыжий низкий железный заборчик палисадника, пивные крышки и смятую коробку из-под терпинкода», — сказал я, и мы скрылись не то за углом, не то в подворотне.

Будучи ребёнком, из тех, что предпочитают вяло бродить по серо-оранжевой, закатной, расширяющейся кверху квартире в кремовых сползших колготках, я многие часы проводил накрывшись с головой одеялом за крайне возбуждающими какую-то виртуальную железу фантазиями. Сейчас я понимаю, что это были первые тягучие будоражащие своей непонятностью ноты того звучащего в нас концерта, который мы по скудоумной самоуверенности полагаем осознанной сексуальностью. Тогда же эти фантазии были совершенно особенной формой жизни моей сумрачной психики, похожей на раскрывающийся лист, какой-нибудь влажной и клейкой, волнующе пахучей и притягательной липы. Они никакого отношения не имели к первым тактильных контактам с противоположным или даже своим полом, происходившим тогда с завидной регулярностью где-нибудь в багровых кустах за тёмно-сиреневым, сумрачным корпусом детского сада, или в в пыльной пахучей кладовке, под сороковатной лампочкой, среди плюша и тяжёлых пахучих шуб. То бишь, все эти игры с гениталиями друзей и подружек, часто заводящие наивных игрунов ой как далеко , сопровождались смешным подобьем эрекции. Фантазии же, которые развлекали меня-ребёнка в одиночестве, были словно бы вовсе асексуальны, и вызывали скорее то томительное, горьковатое волнение, которое сопровождает, весенним пахнущим дымом вечером, несколько первых затяжек марихуаны, принятых после долгого перерыва. То-бишь быстрое горячее сердцебеение подходит под самое горло, в груди плывёт пряное чувство благодарности и пронзительной свободы, и очень хочется откинуться на спину и обоссаться.

1
Вчера я зашел в парфюмерию. Хотел купить крем после бритья "Нивея-фо-мен". Обломался и расчувствовался. Нет у них в продаже такого крема. И это объясняется в первую очередь невероятной популярностью продукта. "Все улетает, не успев придти..." - говорит полная, влажная, пахнущая лавандой и мокрым зонтиком продавщица, и улыбается горько и понимающе. Улыбается, смотрит на свои подмышки со стыдом и томлением и уходит куда-то в душную глубь заприлавка. Отчего такое томление, отчего стыд, и откуда эта невиданная мистическая популярность у низкопробного продукта, вонючего и экологически несостоятельного?

А дело, дорогие мои, в том, что едва ли не семьдесят процентов потерявших анальную девственность людей, как мужчин, так и женщин сделали это в присутствии и при непосредственном участии крема "Нивеа-фо-мен", так как во времена геронтократического деспотизма смазывать уй перед еблей в жопу (а любители знают, что смазки надо не мало и французией особенно не размажешься) можно было разве что "ёлочкой", обладающей ароматом толченых сверчков, и абсолютно водостойкой и не впитывающейся. Крем "Нивеа" же обладает во первых редким мягким обезболивающим эффектом, принципиально снижающим непереносимую вяжущую боль при первом проникновении, и в тот же момент продлевает расстояние до оргазма, которое приходится пройти активному партнеру, что при ебле в жопу актуально на редкость. Кроме того этот замечательный продукт обладает поразительным бонусным эффектом. Содержащийся в нем ментол холодит хуй и жопу самым изумительным, бархатистым образом, сообщая серьезнейшему испытанию для всякого убежденного исследователя секс-пространств - жопному вторжению ласковую домашнюю атмосферу детской игры в рождественскую ночь. Разумеется тем, кто ищет в жопной ебле жутких опытов кожаных джунглей, тем кому, стоя в тропической позе, необходимо представить за спиной павиана, или полковника, тем этот крем не подойдет. Однако я, как человек совершенно равнодушный к ролевой стороне анального сношения, и обожающий добрые советские интимные традиции, ставлю его выше любой специализированной анальной смазки, которую догадливый производитель наделяет, как правило ароматом блевотины и застарелой прямокишечной слизи. Очевидно он полагает, что эти запахи должны ассоциироваться у потребителя с харизматически правильной жопной еблей. Производитель! Ты ошибаешься! С харизматически правильной жопной еблей у меня и у большинства моих соотечественников ассоциируется запах крема "Нивеа-фо-мен".
Возможно причиной тому - несгибаемый славянский позитивизм, но лично я совершенно не чувствую в жопной ебле традиционно приписываемого ей СМ начала. Болтовня Берроуза о бабуинах мне представляется сущим вздором. Ебля в жопу - есть сладостное, новогоднее наслаждение, уводящее куда-то в детство, где елка, мандарины, тягучая, как минет, игра в солдатики на фоне слабого запаха одеколона "Ожен", песенка про "Бричмулу", и запотевшие поутру окна... Еще она - это сухая пыльная мальчишеская сказка про вечно гремящий майский ветряк за окном, про огромных малиновых медведок, про широкую страшную изумрудную осоку и серебряных карасиков в крошечном малороссийском пруду, на стонущем, оранжевом закате... Жопная ебля это всегда ностальгия, мышонок в груди, слезы и роса... Она всегда, как в первый раз. Кстати как это было со мной в первый раз. Можно вспомнить. Я думаю, что даже просто таки остро необходимо вспомнить...

1
Как-то ранним субботним утром марта месяца 1998 года я проснулся от того, что мне ужасно захотелось поебаться. Причиной такой жестокой, пряной, пронзительной похоти было клиническое похмелье с элементами психопатического криза. Тянулся последний месяц моей супружеской жизни с К., простуженный, грязноватый и авитаминозный. Я осторожно укусил К. за задницу.

- Давай-ка я тебя вздрючу, супружница!
- Иди-ка ты на хуй, - ответила, зарываясь головой под подушку, К. - Сначала до пяти утра выл и блевал, а теперь спать не дает, паскуда!
- Чего, наеблась вчера со своим сраным цунарефом, сука блудливая?! - осведомился я, наблюдая, как вышеозначенные элементы складываются именно в него, в психопатический криз.
- До отрыжки наеблась! - отвечала сальная красномордая К., выныривая из-под подушки, показывая язык, и одновременно строя рожу в два раза страшней своей обыкновенной. - Еще бы не наебаться! Когда ты кверху сракой в блевотине лазишь! Любая баба на моем бы месте всем вокруг дала!
- От курва! - я несколько раз вдохнул и выдохнул, зная, что серьезно склонная к мазохизму К. просто провоцирует мое себя побивание, ибо сия процедура ей много слаще утренней палочки. - Хуй тебе, а не тумаков! - Наконец гордо выдохнул я, победив приступ бешенства, и стал одеваться.
- Че, - продолжала цинично манипулировать моим сознанием К., - Я ж вижу, ты ебаться хочешь... а я тебе не дам. Не дам и все! А знаешь почему? Не знаешь? А потому что я сука.
- А то на твоей пизде миры сомкнулись?
- Может, и не сомкнулись, но ежели ты пойдешь по блядям, в твое отсутствие я дам не только цунарефу, но также небезызвестному тебе хачу, и еще я дам М., в случае если он зайдет.
- Давай хоть Л.! - Я надел куртку и вышел на улицу, хлопнув дверью. Это "хоть" объяснялось тем, что на тот момент Л. сильно упал в социальном рейтинге под воздействием чудовищных доз алкоголя.

И вот, на этот шипучий свет, 
Гремя миллионами крыл, 
Летели скворцы, 
Расшибаясь вдрызг 
О стекла и провода… 
Эдуард Багрицкий

 Птица – это, как правило, небольшое крестообразное существо, наделенное недоброй, чрезмерно механистической конструкцией организма. Оно приспособлено к жуткому бессмысленному скольжению в ледяной обжигающей толще воздуха. Кроме распорок, рычагов и системы навигации птица обременена перьями и врожденным шершавым космическим ужасом. Этот ужас остро необходим, однако его, второго созыва необходимость вдрызг разбивается об первоначальную, резкую, хохочущую избыточность птичьего существования. 

Фамилия самого дорогого родственника моего детства, деда по матери, Водяной, сам я Вадим. На пальцах ног у меня, обычные перепонки чуть сильнее развиты, чем у всех моих знакомых. Самое сильное интимное чувство домастурбационного периода было получено мной, лежа в ванне с прохладной, чуть выше температуры тела водой. Это чувство пронзительных, щекотных мышиных коготков на позвоночнике, от которых хочется глубоко дышать в сырую тьму (которой совершенно не откуда взяться в ванной комнате) и томительно пустосердечно улыбаться. Вольготней всего в раннем детстве я себя ощущал среди улиток, тины, и коричнево-синей, искрящейся ряби, за самой верной, незыблемой в мире преградой – стеной жесткой, с беловатой зазубренной каймой, темно-зеленой осоки. Скажем проще, в детстве, в эпоху личного метафизического самоопределения мне довелось сделаться водяныБм человеком. Я удивительно плотно и навсегда связал свое «я» с жидкой стихией. Одним из определяющих толчков в сторону христианства стало для меня водное крещение, а самой обаятельной фигурой библейского пантеона для меня всегда был Иоанн предтеча, жутковатый, татуированный и пирсингованый человек, ведущий неистовую чувственную и в то же время насыщенную религиозным экстазом жизнь на глинистом берегу коричневой страшной реки, в компании перемазанных в тине, исступленно пляшущих, страннолицых людей. Баптистом я не стал по причине врожденного религиозного скепсиса. Во мне есть не самое рациональное понимание того, что исповедовать надо чуть другую, слегка не свою религию. Между личностью и ее метафизическим ярлыком должна оставаться пьяновато ухмыляющаяся разница.

То есть птицы, крылатые насекомые, и все остальные гипертрофировано рациональные, сухие, ломкие и вечно не щадящие себя твари воздуха воспринимались мной так же как и вся присущая им гулкая белая безжалостная, перехватывающая дыхание пропасть. Эта стихия не казалась мне враждебной, но настораживала. Позже, по причине общей эмоциональной податливости, оказавшись в ползущей по стене скалолазной связке, я еще раз убедился в редкой бестолковости и натянутой, разрывающей грудь избыточности болтающегося между небом и землей живого существа. Однако именно нелепый, визжащий кошмар птичьего мира, его напыщенное скудоумье и высокая безжалостность, его помет, перья и слепящие, будто бы уже прожитые столетья назад, секунды, его откровенное нежелание безболезненно взаимодействовать с моими рецепторами, и создали незапланированный зазор, дурную дыру в моем восприятие, в которую сподобился залететь целый выводок не слишком объяснимых пернатых.

Закроем дружно глаза. Представим. Квадратный в сечении большой жестяной брус на колесах. Вмятины, отслоившиеся железные листы, дырки от заклепок. Скругленные углы, неровная масляная краска в подтеках, волосках и другой витальной чуши. Стекла желтые по бортам, черное впереди. Внутри медленно движутся пепельные безразличные силуэты. Двигатель бухает. Так побрехивает в гостиной страдающий ожиреньем бассет. Белые от луны шины. В темноте, возле колес розоватые сталактиты грязи. Зеленый асфальт. Сухо, лето, пыльная гибнущая осока. Оттуда, из зарослей, из-за смятой перевернутой остановочной будки, из пустого полосотаго окна разрушенной бытовки, из перемотанного черной матерчатой изолентой духового ружья целит в правую ртутную страшную фару мальчишка в клетчатой рубашке и белых джинсовых шортах. Спускает курок, и тут же по спине его, по барсучьему лицу водителя, по сверкающим осколкам, хлынувшим из опустевшей зеркальной глазницы, пролетает какой-то сиреневый мертвенный короткий луч.

В метро я рассматриваю человеческие тела, иногда примеряя их на себя, иногда пробуя на них свою похоть. В поездах я увлечен пейзажем, или пьян, как сапожник, или занят любовью на верхней полке, или то и другое, а может, и третье вместе. В самолетах я без конца прислушиваюсь к себе и хочу коньяку. На пароходах... ну да бог бы с ними, с пароходами.