Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Описательная проза
Описательная проза
Слёзы в раю, или до свидания добрый островок!
Автор: Вадим Калинин   
18.11.2011 17:09

Наша июльская поездка на Корфу была не просто удачно проведённым отпуском. В первую очередь она задумывалась, как попытка ревизии одного из самых значимых мифов нашего отрочества. Именно поэтому я и не хотел превращать свой рассказ об этом событии в банальный туристический отчёт. Я ни в коем случае не собирался написать расширение к путеводителю. Напротив, мне давно хотелось попробовать серьёзно поработать в жанре описательного эссе. Три месяца я занимался этим, получая редкое удовольствие. Писать таким образом, как оказалось, для меня естественно, легко и приятно. Позволю себе понадеяться, что Вам будет так же интересно читать этот текст, как мне было над ним работать.

 

Сначала аккуратно уложенные квадратики-крыши далеко внизу из тускло-серых или горящих острой белой искрой вдруг становятся красными. Это означает, что самолёт пересёк границу территории, на которой дома кроют оцинкованным железом, а за грибами ходят с цинковыми вёдрами. Теперь под крылом совсем другая вселенная, полная черепичных крыш, маленьких кафе, канареек в ярких клетках и буйных цветов на крыльце, старых мотороллеров, винограда и плюща, лёгких вин и терпких аперитивов, тихой музыки и оглушительного пенья сверчков.

Потом, несколько минут тянутся желтые, безжизненные горы Эпира в щетине редкого леса, на которые кое-где упали сетчатые цветные платки крошечных горных городов. Потом иллюминатор затягивает слоистое длинное облако, сквозь дыры в котором видно бесконечное лучезарное, уходящее в сырой облачный туман по краям море, и наконец, облака расступаются, и мы видим большую, аккуратностью своей похожую на великолепный дворцовый альпинарий, гору. Видим, как движутся живые нити прибоя по периметру причудливых бухточек, видим залитое солнцем беловатое дно широкого шельфа, и непременно поражаемся прозрачности ионических глубин. Видим совсем игрушечные, бледно-оранжевые и землянично-розовые города. Видим редкие трапеции крошечных полей посреди затянувшего всё свободное пространство суши, леса, и белые, сувенирные силуэты монастырей. Наш уставший от монотонной выгоревшей желти западных нагорий Греции взгляд радостно удивлён неожиданным изобилием густой тёмной зелени. Мы вздыхаем, и нам кажется, что мы вдохнули не запертый в салоне самолёта московский смог, а нежный, ароматный южный ветер. В животе нашем приподнимается холодная волна, чуть сводит пах, и в плечах растекается детская изумлённая эйфория. Это значит, что самолёт наш пошел на посадку.

 
Преступление и ни хрена
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 09:34

Подлинная история злоключений, выпавших на долю Красной Рыбки, праведника и страдальца

Неприятности начались с того, что я устал. Усталого человека часто огорчают вещи привычные и, в целом, терпимые. Огорчённый массой привычных и не слишком вещей, я постригся, уволился и вообще впустил в свою жизнь массу никчёмных и ещё сильней утомивших меня перемен. «Ты устал, парень, — наконец сказал я себе, — тебе нужно выпить крепкого и послушать стихи, написанные поэтом, который уволился, устал и выпил раньше тебя». Неспящий Ктулху шмякнул ложноножкой по поверхности Индийского океана, опрокинув японский сейнер «Нэко-Синигами», идущий с грузом контрабандных лингамов-сино в сторону атолла Сенявина, где третьи сутки шестьдесят бальзаковского возраста женщин пикетировали посольство Кубы в связи с готовящимся законом о разрешении продажи на Кубе электрической бытовой техники. В горячем тропическом небе, на фоне белых, в густой зелени утопающих зданий реяли транспаранты с лозунгами «Они сосут за копейки!» и «Тефаль подумает о вас!». Так вот, Ктулху всколыхнул пучину, и я отправился на вечер великолепного поэта Алексея Денисова, который давно уже успел устать, уволиться и оскоромиться пуншем. Вечер выдался на славу, до такой степени, что долго ещё в гулко бурлящей темноте Чистопрудного раздавался сухой раскатистый рык свирепых любителей непростого поэтического языка. В итоге мы с Наттерджек опоздали на последнюю электричку с Ярославского и, бурно жестикулируя, побрели в сторону Красносельской в надежде обрести в районе оной недорогой резинообутый транспорт в Мытищи. Но скрипнула в бескрайнем поле злющая маленькая анчутка, и Наттерджек неудержимо захотелось посикать. «Нет проблем, любезная супруга, зайдём в уютный московский двор и оросим прелую после зимы листву, глухие влажные грибницы, черно-рыжий низкий железный заборчик палисадника, пивные крышки и смятую коробку из-под терпинкода», — сказал я, и мы скрылись не то за углом, не то в подворотне.

 
Карамельные пиписьки
Автор: Вадим Калинин   
07.03.2009 16:44

Будучи ребёнком, из тех, что предпочитают вяло бродить по серо-оранжевой, закатной, расширяющейся кверху квартире в кремовых сползших колготках, я многие часы проводил накрывшись с головой одеялом за крайне возбуждающими какую-то виртуальную железу фантазиями. Сейчас я понимаю, что это были первые тягучие будоражащие своей непонятностью ноты того звучащего в нас концерта, который мы по скудоумной самоуверенности полагаем осознанной сексуальностью. Тогда же эти фантазии были совершенно особенной формой жизни моей сумрачной психики, похожей на раскрывающийся лист, какой-нибудь влажной и клейкой, волнующе пахучей и притягательной липы. Они никакого отношения не имели к первым тактильных контактам с противоположным или даже своим полом, происходившим тогда с завидной регулярностью где-нибудь в багровых кустах за тёмно-сиреневым, сумрачным корпусом детского сада, или в в пыльной пахучей кладовке, под сороковатной лампочкой, среди плюша и тяжёлых пахучих шуб. То бишь, все эти игры с гениталиями друзей и подружек, часто заводящие наивных игрунов ой как далеко , сопровождались смешным подобьем эрекции. Фантазии же, которые развлекали меня-ребёнка в одиночестве, были словно бы вовсе асексуальны, и вызывали скорее то томительное, горьковатое волнение, которое сопровождает, весенним пахнущим дымом вечером, несколько первых затяжек марихуаны, принятых после долгого перерыва. То-бишь быстрое горячее сердцебеение подходит под самое горло, в груди плывёт пряное чувство благодарности и пронзительной свободы, и очень хочется откинуться на спину и обоссаться.

 
Хрустальные пиписьки
Автор: Вадим Калинин   
07.03.2009 16:47

1
Вчера я зашел в парфюмерию. Хотел купить крем после бритья "Нивея-фо-мен". Обломался и расчувствовался. Нет у них в продаже такого крема. И это объясняется в первую очередь невероятной популярностью продукта. "Все улетает, не успев придти..." - говорит полная, влажная, пахнущая лавандой и мокрым зонтиком продавщица, и улыбается горько и понимающе. Улыбается, смотрит на свои подмышки со стыдом и томлением и уходит куда-то в душную глубь заприлавка. Отчего такое томление, отчего стыд, и откуда эта невиданная мистическая популярность у низкопробного продукта, вонючего и экологически несостоятельного?

А дело, дорогие мои, в том, что едва ли не семьдесят процентов потерявших анальную девственность людей, как мужчин, так и женщин сделали это в присутствии и при непосредственном участии крема "Нивеа-фо-мен", так как во времена геронтократического деспотизма смазывать уй перед еблей в жопу (а любители знают, что смазки надо не мало и французией особенно не размажешься) можно было разве что "ёлочкой", обладающей ароматом толченых сверчков, и абсолютно водостойкой и не впитывающейся. Крем "Нивеа" же обладает во первых редким мягким обезболивающим эффектом, принципиально снижающим непереносимую вяжущую боль при первом проникновении, и в тот же момент продлевает расстояние до оргазма, которое приходится пройти активному партнеру, что при ебле в жопу актуально на редкость. Кроме того этот замечательный продукт обладает поразительным бонусным эффектом. Содержащийся в нем ментол холодит хуй и жопу самым изумительным, бархатистым образом, сообщая серьезнейшему испытанию для всякого убежденного исследователя секс-пространств - жопному вторжению ласковую домашнюю атмосферу детской игры в рождественскую ночь. Разумеется тем, кто ищет в жопной ебле жутких опытов кожаных джунглей, тем кому, стоя в тропической позе, необходимо представить за спиной павиана, или полковника, тем этот крем не подойдет. Однако я, как человек совершенно равнодушный к ролевой стороне анального сношения, и обожающий добрые советские интимные традиции, ставлю его выше любой специализированной анальной смазки, которую догадливый производитель наделяет, как правило ароматом блевотины и застарелой прямокишечной слизи. Очевидно он полагает, что эти запахи должны ассоциироваться у потребителя с харизматически правильной жопной еблей. Производитель! Ты ошибаешься! С харизматически правильной жопной еблей у меня и у большинства моих соотечественников ассоциируется запах крема "Нивеа-фо-мен".
Возможно причиной тому - несгибаемый славянский позитивизм, но лично я совершенно не чувствую в жопной ебле традиционно приписываемого ей СМ начала. Болтовня Берроуза о бабуинах мне представляется сущим вздором. Ебля в жопу - есть сладостное, новогоднее наслаждение, уводящее куда-то в детство, где елка, мандарины, тягучая, как минет, игра в солдатики на фоне слабого запаха одеколона "Ожен", песенка про "Бричмулу", и запотевшие поутру окна... Еще она - это сухая пыльная мальчишеская сказка про вечно гремящий майский ветряк за окном, про огромных малиновых медведок, про широкую страшную изумрудную осоку и серебряных карасиков в крошечном малороссийском пруду, на стонущем, оранжевом закате... Жопная ебля это всегда ностальгия, мышонок в груди, слезы и роса... Она всегда, как в первый раз. Кстати как это было со мной в первый раз. Можно вспомнить. Я думаю, что даже просто таки остро необходимо вспомнить...

 

 
Серебрянные пиписьки
Автор: Вадим Калинин   
07.03.2009 17:05

1
Как-то ранним субботним утром марта месяца 1998 года я проснулся от того, что мне ужасно захотелось поебаться. Причиной такой жестокой, пряной, пронзительной похоти было клиническое похмелье с элементами психопатического криза. Тянулся последний месяц моей супружеской жизни с К., простуженный, грязноватый и авитаминозный. Я осторожно укусил К. за задницу.

- Давай-ка я тебя вздрючу, супружница!
- Иди-ка ты на хуй, - ответила, зарываясь головой под подушку, К. - Сначала до пяти утра выл и блевал, а теперь спать не дает, паскуда!
- Чего, наеблась вчера со своим сраным цунарефом, сука блудливая?! - осведомился я, наблюдая, как вышеозначенные элементы складываются именно в него, в психопатический криз.
- До отрыжки наеблась! - отвечала сальная красномордая К., выныривая из-под подушки, показывая язык, и одновременно строя рожу в два раза страшней своей обыкновенной. - Еще бы не наебаться! Когда ты кверху сракой в блевотине лазишь! Любая баба на моем бы месте всем вокруг дала!
- От курва! - я несколько раз вдохнул и выдохнул, зная, что серьезно склонная к мазохизму К. просто провоцирует мое себя побивание, ибо сия процедура ей много слаще утренней палочки. - Хуй тебе, а не тумаков! - Наконец гордо выдохнул я, победив приступ бешенства, и стал одеваться.
- Че, - продолжала цинично манипулировать моим сознанием К., - Я ж вижу, ты ебаться хочешь... а я тебе не дам. Не дам и все! А знаешь почему? Не знаешь? А потому что я сука.
- А то на твоей пизде миры сомкнулись?
- Может, и не сомкнулись, но ежели ты пойдешь по блядям, в твое отсутствие я дам не только цунарефу, но также небезызвестному тебе хачу, и еще я дам М., в случае если он зайдет.
- Давай хоть Л.! - Я надел куртку и вышел на улицу, хлопнув дверью. Это "хоть" объяснялось тем, что на тот момент Л. сильно упал в социальном рейтинге под воздействием чудовищных доз алкоголя.

 
Птицы которых я не съел
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 10:01
И вот, на этот шипучий свет, 
Гремя миллионами крыл, 
Летели скворцы, 
Расшибаясь вдрызг 
О стекла и провода… 
Эдуард Багрицкий

 Птица – это, как правило, небольшое крестообразное существо, наделенное недоброй, чрезмерно механистической конструкцией организма. Оно приспособлено к жуткому бессмысленному скольжению в ледяной обжигающей толще воздуха. Кроме распорок, рычагов и системы навигации птица обременена перьями и врожденным шершавым космическим ужасом. Этот ужас остро необходим, однако его, второго созыва необходимость вдрызг разбивается об первоначальную, резкую, хохочущую избыточность птичьего существования. 

Фамилия самого дорогого родственника моего детства, деда по матери, Водяной, сам я Вадим. На пальцах ног у меня, обычные перепонки чуть сильнее развиты, чем у всех моих знакомых. Самое сильное интимное чувство домастурбационного периода было получено мной, лежа в ванне с прохладной, чуть выше температуры тела водой. Это чувство пронзительных, щекотных мышиных коготков на позвоночнике, от которых хочется глубоко дышать в сырую тьму (которой совершенно не откуда взяться в ванной комнате) и томительно пустосердечно улыбаться. Вольготней всего в раннем детстве я себя ощущал среди улиток, тины, и коричнево-синей, искрящейся ряби, за самой верной, незыблемой в мире преградой – стеной жесткой, с беловатой зазубренной каймой, темно-зеленой осоки. Скажем проще, в детстве, в эпоху личного метафизического самоопределения мне довелось сделаться водяныБм человеком. Я удивительно плотно и навсегда связал свое «я» с жидкой стихией. Одним из определяющих толчков в сторону христианства стало для меня водное крещение, а самой обаятельной фигурой библейского пантеона для меня всегда был Иоанн предтеча, жутковатый, татуированный и пирсингованый человек, ведущий неистовую чувственную и в то же время насыщенную религиозным экстазом жизнь на глинистом берегу коричневой страшной реки, в компании перемазанных в тине, исступленно пляшущих, страннолицых людей. Баптистом я не стал по причине врожденного религиозного скепсиса. Во мне есть не самое рациональное понимание того, что исповедовать надо чуть другую, слегка не свою религию. Между личностью и ее метафизическим ярлыком должна оставаться пьяновато ухмыляющаяся разница.

То есть птицы, крылатые насекомые, и все остальные гипертрофировано рациональные, сухие, ломкие и вечно не щадящие себя твари воздуха воспринимались мной так же как и вся присущая им гулкая белая безжалостная, перехватывающая дыхание пропасть. Эта стихия не казалась мне враждебной, но настораживала. Позже, по причине общей эмоциональной податливости, оказавшись в ползущей по стене скалолазной связке, я еще раз убедился в редкой бестолковости и натянутой, разрывающей грудь избыточности болтающегося между небом и землей живого существа. Однако именно нелепый, визжащий кошмар птичьего мира, его напыщенное скудоумье и высокая безжалостность, его помет, перья и слепящие, будто бы уже прожитые столетья назад, секунды, его откровенное нежелание безболезненно взаимодействовать с моими рецепторами, и создали незапланированный зазор, дурную дыру в моем восприятие, в которую сподобился залететь целый выводок не слишком объяснимых пернатых.

 
Автобус в моей жизни
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 10:08

Закроем дружно глаза. Представим. Квадратный в сечении большой жестяной брус на колесах. Вмятины, отслоившиеся железные листы, дырки от заклепок. Скругленные углы, неровная масляная краска в подтеках, волосках и другой витальной чуши. Стекла желтые по бортам, черное впереди. Внутри медленно движутся пепельные безразличные силуэты. Двигатель бухает. Так побрехивает в гостиной страдающий ожиреньем бассет. Белые от луны шины. В темноте, возле колес розоватые сталактиты грязи. Зеленый асфальт. Сухо, лето, пыльная гибнущая осока. Оттуда, из зарослей, из-за смятой перевернутой остановочной будки, из пустого полосотаго окна разрушенной бытовки, из перемотанного черной матерчатой изолентой духового ружья целит в правую ртутную страшную фару мальчишка в клетчатой рубашке и белых джинсовых шортах. Спускает курок, и тут же по спине его, по барсучьему лицу водителя, по сверкающим осколкам, хлынувшим из опустевшей зеркальной глазницы, пролетает какой-то сиреневый мертвенный короткий луч.

В метро я рассматриваю человеческие тела, иногда примеряя их на себя, иногда пробуя на них свою похоть. В поездах я увлечен пейзажем, или пьян, как сапожник, или занят любовью на верхней полке, или то и другое, а может, и третье вместе. В самолетах я без конца прислушиваюсь к себе и хочу коньяку. На пароходах... ну да бог бы с ними, с пароходами.

 
Мобильный телефон в моей жизни
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 10:14

И еще одна малопопулярная банальность. Всякая самоидентификация — социально легитимная форма шизофрении. Кто-то решает, что он кобель, и бежит на четвереньках лаять на прохожих, кто-то решает то же самое и бежит по бабам, принципиальной разницы я не вижу. Просто один в результате теряет социальный статус и личную свободу, а другой свободное время и семейное благополучие. А ведь вышеописанная форма злокачественной самоидентификации — самая прямая, тупая и оттого безопасная. Прихлопнуть ее ничего не стоит, и всякий здравомыслящий человек обязательно проделает это в первые же секунды. Например, лежит такой здравомыслящий человек на спине, левая рука его, как ей и подобает, блуждает в области гениталий, правая же вяло и бессистемно перебирает какие-нибудь кнопки, и вот приходит ему в голову мысль: «Экий я все-таки батон». И другой бы на его месте вскочил бы, как ошпаренный, и полез бы в хлебницу, дабы не зачерстветь, однако наш здравомыслящий человек так не поступит. «Что ж, — скажет он себе, — зачерствею, меньше жрать станут,» — и продолжит лежать на диване, словно и не батон он вовсе, а какая-нибудь подушка. То есть здравомыслящего человека от всех остальных отличает то, что он никуда не бежит и ни во что не лезет, какая бы неразумная (существование разумных идей здравомыслящий человек не допускает) мысль ни вползла бы к нему в тыкву. Однако есть формы самоотождествления более странные и вкрадчивые, хитрые и неимоверно живучие в силу своей структурной сложности. Есть, например, такие коробочки, а в них экранчики. Коробочки умеют издавать членораздельные и не слишком звуки, показывать картинки, живые и неживые, и промышлять разную другую гуманитарную муру. На коробочках снаружи обустроены кнопочки, и с какой бы заведомой хаотичностью мы эти кнопочки ни жали, коробочки час от часу все в большей степени напоминают нас, своих владельцев. Не знаю, как вас, но меня собственное утверждение: «Я перезагрузился», или же: «Я прошарился» — до сих пор повергает в легкую панику. Казалось бы, пора привыкнуть, ведь «перезагружаюсь» и «шарюсь» я по десятку раз на дню, ан нет, не привык, все еще паникую... А теперь, милый вы мой читатель, обладающий нечеловеческим чутьем на дурную семантику, вспомните, сколько раз на дню вы «звоните» или «отключаетесь». И если в случае с перезагрузкой дистанция между вами и машиной все же сохраняется, то есть понятно, что это не вы перезагрузились, а ваш девайс, то в случае со «звонком» все несколько печальней. Звонит-то, понятное дело, он, телефон, однако лично вы настолько активно участвуете в этом процессе, что дистанцироваться немилосердно трудно. А язык — он что, язык — он знай отражает всю эту чертовщину...

 
Нравоучительная история о недопустимости объятий, поцелуев и конечно же ЁБЛИ без любви
Автор: Вадим Калинин   
07.03.2009 17:35

Много лет назад я был юн, сладостен и не рефлексивен. В те времена, столь же яростные, сколь изобильные, у меня случались подруги. Это были верные и неприхотливые, приятные фигурой, а иногда и лицом женщины, составлявшие мне компанию в загонной охоте на палки и дырки. В подруг я сознательно не влюблялся, опасаясь, что нездоровая привязанность может погубить добрые партнерские отношения. АА оставалась моей подругой на протяжение пяти примерно лет. Однажды, семнадцатилетний отрок, я зашел в гости к ее тогдашнему супругу, профессиональному философу имморалисту, и провел с ним несколько часов в мировозренчесcкой беседе. Внезапно появилась АА. Стоя в дверном проеме, и стягивая непрозрачные детские колготки, с небольших интересной формы ног, она произнесла:"Черти что! Два половозрелых, здоровых мужика и до сих пор не в постели!", после чего в прыжке заткнула мне рот промежностью. Воспользовавшись моим замешательством, ее супруг вмиг вогнал мне в гузку здоровенный елдак. Через несколько часов, вытирая пятерней с подбородка сперму, пот и влагалищную слизь, я думал:"Надо же, какие милые интересные люди!".

 

 
Вот и всё…
Автор: Вадим Калинин   
07.03.2009 17:44

Cегодня проходили мимо ДК ММЗ. Когда-то на втором этаже этого мрачноватого косолапого клуба, бытовало сообщество грустных бездарностей, под названием "Лито имени Кедрина". Там, в юности я читал свои первые стихи, каким-то замотанным в грязнооранжевые шали осоловевшим бабкам и серолицым, мосластым, в синих вязанных безрукавках под пиджаками, дядькам. Там мне впервые посоветовали заменить в некотором юношеском романтическом стишке "прозрачнвые травы" на "зелёные травы", мотивируя это тем,что "на самом же деле трава зелёного цвета". В те же времена, на первом этаже этого же здания, гениальный педагог Иосиф Львович вёл свою изостудию. Эта изостудия, собственно, и сделала из меня художника. Там я впервые понял, что вообще такое искусство, как его готовят и употребляют. Потом, в девяносто шестом году, в здание ДК обосновался грязный и дешевый ночной клуб "Индиана Джонс". Там я и мой друг и любовник М. снимали потливых и мяконьких размалёванных школьниц, и везли их, на имевшемся тогда в нашем распоряжение тюнингованном "Ауди", ебать куда нибудь в Жостово или Никульское.

Всё прошло, всё прах. Вывеска Индианы Джонса всё ещё украшает фасад клуба, но краска на ней облупилась, лампочки разбиты. Видно, что заведение не работает уже несколько лет. Я заглянул в окно бывшей изостудии, и мне стало больно и как-то стыдно за кого-то постороннего. Там, где когда-то Львович делал из мытищинской гопоты художников, обосновалась какая-то христианская община. На стенах рукодельные плакаты, сообщающие всем и каждому о том, что он является объектом влечения Иисуса Христа, какие-то попугайских расцветок распятья, колокольцы и прочая молельная бижутерия.
Всё тлен. Всё прах. Всё прошло. Там где раньше било ключём искусство, где высказывались революционные идеи, где еблись в тёмных углах счастливые подростки, где мы с М. раздевали догола прямо на танцполе, во вспышках стробоскопа пьяную экстатическую ПТУшницу, теперь молются какие-то сирые полусумасшедшие идиоты с восковыми лицами.

Так я стоял глядя в окно, и вдруг справа раздался дребезжащий неприятный женский голос: «Иди, иди! Не оглядывайся».  Я оглянулся. Какая-то старуха в кремовом плаще злобно волокла мимо одетого в девчачью белую пушистую шапочку трёхлетнего мальчёнку. Она не хотела, чтобы мальчёнка смотрел на меня, небритого похмельного не по возрасту вольно одетого человека.
 
Фейерверки над мачтами
Автор: Вадим Калинин   
13.01.2010 16:19

Вот мы и вернулись. В этот раз Ялта оставила очень сложное послевкусие. По дороге обратно, глядя в окно автобуса, на сырой и солнечный коричневый лес, на, поворачивающиеся, скальные откосы, покрытые островами свежей травы, над которой искрящимися облачками стояла водяная взвесь, на неестественно подробный бархатистый, кофейный по белому, рисунок туловища горы, я вспоминал свои юношеские визиты в эти места. Вспоминал с тёплой глубокой томительной, доставляющей наслаждение и вытесняющей все остальные эмоции горечью. То мне казалось, что вот и всё, вот она моя жизнь, маленькая и смешная, в целом нелепая, наподобие, выросшего на подъездном козырьке вишневого дерева, то вдруг, наоборот, я начинал падать в собственное гигантское, завораживающее и хаотичное будущее, словно в чашу счастливого южного города, выскользнув из ватной слепой толщи низких туч.


 
Отчёт о поездке в Италию
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 11:02

Туда сюда обратно, тебе и мне приятно, или невероятные приключения Красной Рыьки в Адриатическом море и его окрестностях

 Мой страх перед чиновником – есть страх животный и тупой. Рядом со специалистом в области документации заведенной для учета и контроля особей моего вида я ощущаю себя дохлой, а иногда и полуразложившейся крысой. Я не люблю и не понимаю абсурда, кстати именно поэтому так часто грешу этой дрянью текстуально. Я не капли не удивился, узнав, что для получения визы в Италию необходимо иметь на руках билет в эту страну, а так же о том, что билет я смогу приобрести только при наличие визы. Я совершил внутреннее движение, напоминающее действия, которые проделывает человек, несгибаемо вознамеривавшийся покинуть пыльный, горящий и одновременно тонущий в океане мешок, и способом столь же увлекательным, сколь и не понятным оказался в дьюти фри. Любой здоровый соотечественник с детства осведомлен о том, что оказавшись в дьюти фри необходимо покупать виски. Остальные сорта косорыловки в такого рода местах приобретают только измотанные вконец тоталитарным паскудством рейверы и сквотеры. Не имея серьезного опыта в получение виски (точнее раньше, покупая виски я всегда оьладал возможностью опереться о плечо друга или еще об какую-нибудь правильную и полезную канитель, к примеру платан) я позвонил, тщательно упомянутому в «Хрустальных пиписьках» О. и сказал: «Смотри, друг мой, я почти уже полетел, и мир, как ему и положено, практически от этой ситуации охуел, но самое поразительное, что я успел зацепить краем ложноножки бутылку Джека Дениелса». «Ты тороплив и не развит брателло, - ответил многоопытный сдержанный О. – С пазырем Дениелса подле хлеборезки ты скорее всего напомнишь окружающим в тех отдаленных местах Жванецкого, нанятого Паперным в качестве конферансье, а это ноу гуд имидж. Возьми Джемисон. С таким напитком в какрмане плаща трудно соскучиться или наскучить, ведь за океаном самогон фальшив, а словарный запас скуден». «Спасибо, - сказал я – Жутко приятно получить полезный и мудрый совет, когда ощущаешь всей шкурой суровый тет-а-тет с прекрасным и яростным миром!», после чего, уже без сомнений в районе копчика, приобрел суровый и сдержаный Джемисон в пластиковой полулитровой бутылке и взлетел в небо над более всего напоминающим тщательно и гпротивоестественно ровно нарезанный, однако совершенно заплесневевевший торт, ранневесенним Шереметьево.

 
О вреде искусства
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 09:27

Один человек занимался художеством и ему отрубили за это ногу. Он страшно расстроился и нарисовал обрубком мрачную картину девять на девять метров под названием "Эротическая пизда сущему и остальному". Эту картину купил некий пингвин, жутко приподнятый от торговли канифолью. Купил он эту картину, и повесил ее в сортире, думал, что так пронзительней будет. А художник узнал, где его картина висит, и в петлю. Про это написали в одной маргинальной но крайне многотиражной газете. 

Пингвин же тем временем решил оприходывать давнюю мечту. Очень ему хотелось, чтобы в момент, когда он станет срать, какая-нибудь выпускница престижного колледжа в роговых очках и с челочкой сосала бы его унылый сероватого оттенка, и отдающий солеными огурцами уй. Нашел он подходящую дамочку девятнадцати лет, преподающую в младших классах изящную культуру, и приступил к исполнению. Однако так вышло, что он уж просрался, но еще не кончил. Стал он сифон протирать газеткой, а уй изо рта не хочет вынимать, и думает падла: "Вот, как оно все... Я жопу газетой тру, а мне культурная баба после Беркли, и в прикольном свитере, с большим воротником, уй сосет!". А газетка жесткая такая, скребется и раздражает нежный филейный мох. Он ее к очкам культурной чиксы сует, и спрашивает строго так: "Чего там?". А она ему, спокойно, не вынимая уй изо рта отвечает (пиздой отвечает, потому что девушка она еврейская и пизда у ней говорит аж на восьми языках): "Тут пишут, что автор вон той картины, одноногий артист и уястый гений такой-то, удавился в публичной библиотеке!". "Ну еб твою мать!" - искренне огорчается пингвин и в сердцах унижает учительницу кулаком по затылку.

 
О вреде искусства 2
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 09:28

Невыносимое, рассыпчатое и одновременно колючее "ощущение себя", у юнца, который увлёкся художеством, чуть сильнее, чем положено в его возрасте, отвратительно, как сжатый в горсти фунт почтовых гвоздей. Я был симпатичный вежливый мальчик и писал стихи. Я ещё не слушал Телевижн, не орал диких матерных песен, не носил расписных джинсов и художественно драной тельняшки. Я ходил на литературное объединение имени Кедрина. Всякий раз, возвращаясь домой в тёплой тьме, мимо ржавых покосившихся гаражей, потонувших в густых жёстких, испаряющих мокрый холод тучах сирени, я дышал особенной советской свежестью, пряной смесью запахов мокрого кирпича, тины и гудрона. Дышал и поражался, насколько, на фоне этой ночной необъяснимой рани, отчётлив мутный сухой пук старой шерсти в моём мозгу. Этот, порождавший головную боль, смердящий, как старая пепельница, полная гнилых зубов, ком представлял из себя всего лишь осадок, протекавшего, в посещаемом мной лито, процесса.

Надо сказать, что был я из тех юных авторов, что пишут ранние стихи, сидя на подоконнике пятого этажа и свесив ноги за окно в мокрый, густо шелестящий двор. При этом я сравнительно часто прикладывался к бутылке с сухим “Мориньёном”, архаическим молдавским вином, оставлявшим на языке малиновые подтёки, а во рту отчётливое ощущение жеваного стекла. Короче, был я самым банальным романтическим мальчишкой, и единственное, что отличало меня от сверстников, это способность не поспать пару ночей кряду, случайно прочитав “Фанданго” Грина или же “Последнюю Ночь” Багрицкого. О Бродском или, тем паче, Сосноре я в те времена не слыхивал слыхом, ан и слава богу, ибо и без них мне хватало печалей.

 
О вреде искусства 3
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 09:31

Сегодня за окном ватный, глухой, и, одновременно, очень свежий, весенний дождь, размывающий плоские сугробы, сизый и усыпляющий. Точно такой же дождь шёл пятнадцать лет назад, когда в шерстяной жилетке в разноцветную горизонтальную полоску и в песочных вельветовых брюках, я сидел за шатким и погрызенным мольбертом посреди гулкой и полупустой изостудии. Уже четвёртый день я рисовал тяжёлый, пыльный, с мутным, мятым, большим рефлектором и толстым кремовым изолятором спереди, грубо обмотанным оранжевой, пылающей проволочной спиралью, архетипический советский обогреватель.

Комната была огромной, плоской и сухой, пол же, словно выгибался посредине. Обогреватель распространял вокруг себя яблоко безжалостного грубого тепла, а я сидел на самой кожице этого яблока, там, где его, словно лезвие, касался косой квадратный столб промозглой мартовской свежести, входящей через распахнутое окно. Подле меня, на тумбочке, лежали неровной стопкой плоды трудов. Добрых полтора десятка акварельных штудий, с изображением прищемившего мне разум, рефлектора. Я хотел передать тянущее чувство спокойного, стабильного, устойчивого, как помутневший, полированный стол, громоздкого кошмара. Чувство это, эссенциально содержалось в контрасте свирепой беспросветной грубости пыльных вмятин рефлектора, и кроличьей, дрожащей нежности бликов на нём. Это была слепая неразумная, небелковая жизнь тяжёлого, мощного, смердящего палёной проводкой, советского лекстричества (видимо от "лексус"). Той силы, которая случайно и вдруг убивает, в протекающих, насквозь ржавых, прелых сараях, каких-то сиреневолицых, безымянных, одетых в ватники, пропахших сивухой и «Астрой», мужиков. Кроме того, в этом был сухой треск ирреальных, крашеных в светлый кобальт, подстанций, сияющих огнями святого Эльма, в толще салатовых целлофановых, душных летних ливней. Был здесь тонкий кремовый свет абажура сквозь чёрные жестяные объёмы августовской, усталой ночной листвы. Был ход толстого дождевого червя в майской синеватой, подёрнутой туманом траве, и ещё куча всякой прелюбопытной, тихонько стонущей изнутри всячины. И всей этой глупости мне не удавалось ухватить. Акварель - подлая блудливая краска, она увлекает, она проста в обращение, как мокрая, пахнущая зонтиком и «Огнями Москвы» пэтэушница в чёрных чулках в крупную сетку, и столь же скоротечна. Сохранить в акварели полученные в ходе работы эффекты так же нелегко, как соорудить, с описанной выше девушкой осмысленный, ведущий куда-то роман.

 
Дождь в моей жизни
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 10:05

Сначала понять не могу, отчего трудно проснуться, потом просыпаюсь. Пролезаю под одеялом через влажное, слабое тело жены. Встаю. Холодно. В зеркале голый я. Сладко и страшно серый. Небритый. Кружится моя голова. Подхожу к окну. Дует в живот и плечи. Листья сирени обвисли. Моросит. Мурашки от копчика к плечам. «Не-а, — думаю я, — нет, — потом весело, дискантом, как Васек Трубачев, говорю вслух: — Ни за что». Беру телефон.

— Ира?! — чувствую, что мой голос звучит неправильно, нахально и пьяновато. — Я сегодня не выйду, можно? У меня проблемы. Да, с котом... Нет, рыбки здоровы... Спасибо...

В животе лопается капсула со свободой. Свобода холодна и на вкус железиста. Прямо через жену валюсь спиной назад на кровать. Жена просыпается. Смотрит на меня сонно, нежно, укоризненно. Встает, голая, в одних носках уходит в серую глубь квартиры, в туман, на кухню. Я включаю телевизор. МТВ. Поет французский исполнитель, Арно. «Не-а, — думаю, — нет». Нажимаю мьют. Арно кривляется дальше, но больше не поет. Вернулась жена. Принесла поднос. На подносе кофе, шоколад, сигареты и плетеная коробочка с чем-то. Потрошу сигарету, потом набиваю ее чем-то. Курим.

— Не стыдно ли нам, с утра-то? — спрашивает жена.

— Стыдно! — отвечаю я. — Мне становится страшно. За окном моросит. В темном аквариуме бродит сом.

— Не бойся, маленький, — говорит жена, проводя ступней мне по лодыжке.

— Зажги аквариум, пожалуйста, — хнычу.

— Что ты плачешь, мой малыш? — спрашивает жена.

— Я боюсь, за дверью мышь, — отвечаю я.

— Ты не бойся, маленький,
Она войдет и баиньки.

 
Школьный урок в моей жизни
Автор: Вадим Калинин   
10.03.2009 10:09

Под маминой шубой запах духов. Сплю. Сперва проснуться, чтобы одеться вместе с мамой, потом забраться под шубу. Спать, пока не прокатится по ушам будильничный трезвон, пока не доберется до лица отраженный балконной дверью пыльный апрельский солнечный луч...

 Урок русского языка

Зима. Сонная оторопь и дрожь, приятные слабые мурашки вдоль спины. Тетрадь с розовой мерзкой обложкой. На такой остаются пятна от пальцев. На такой возникают оценки. 5/2 в случае сочинения, 2 «с вожжами» в результате диктанта. «А в лодочке мы плывем, — говорит нараспев Оксана, высокая, худая, с красивым, слегка в грызуна, лицом учительница. — Камыш, смотри, Саша, камыш...». У Оксаны волосатые голени под чулками. Это мне нравится. «Хорошо бы, — думаю, — мочь входить в любой дом и смотреть, что у них за пластинки». И мнятся мне широкие цветные квадраты конвертов, мнится какой-то странный черно-оранжевый конверт с несуществующим альбомом Цоя. Мнится неведомая волшебная пластинка, которую слушает Оксана, в полупустой квартире своей спрятав мерзнущие свои волосатые ноги в шерстяных носках под халат.

Среди предлагаемых для диктанта тем могут преобладать картины родной природы, богатые пунктуационно, падежно разнообразные. Следует следить, чтобы ученик в ходе работы не переставал воспринимать содержание диктуемого текста, иначе задачу диктанта можно считать выполненной лишь формально.

«Скоро вечер, ты слышишь, Сережа, дрозд!» — перед лицом моим два огромных распахнутых глаза Оксаны, ресницы падают вниз, ресницы взмывают вверх. «Отель Калифорния...» — на выдохе шепчет Оксана. Рука моя одиноко, забыто выводит в тетради наискосок по всему листу: «Два петушка...»

 
Жизнь с Имморалистом
Автор: Вадим Калинин   
07.03.2009 17:24

1
Стоял сладостным майский вечер, жизнь текла размеренно и мирно, совершенно ничто не предвещало какой-нибудь пакости, и тут мне позвонил Имморалист. Он сообщил, что его наконец-то нахлобучил кризис среднего возраста, что перманентное утомительное и низкооплачиваемое блядство сведет его в могилу, что он решил в корне пересмотреть методы обустройства биографии, и что с удовольствием сделался бы любящим и нежным супругом какому-нибудь видному русскому литератору. Я понял всю эту канитель так, что он, Имморалист хочет на мне жениться. Разумеется поинтересоваться, не обременен ли я семьей, он счел ниже своего достоинства. А семьей я был обременен в самой тяжелой форме. Семья моя состояла из двух частей.

Первой ее составляющей была молодая женщина башкирской национальности, без сисек, более всего напоминавшая причудливый гибрид Чингачгука с Кибальчишем. От Чингачгука в ней была морда, манера одеваться и неспособность внятно выражать свои мысли на русском языке, от Кибальчиша фигура, вздорный характер и общая революционная непромытость. Образ жизни она делала с домашнего хомяка, то бишь весь день спала, не снимая одежды, а по ночам что-то жевала на кухне. Наиболее же причудливой ее особенностью было странное расстройство самоидентификации. "Как же хорошо, что я родилась внучкой Березовского, а не Ходорковского!" - часто говорила она, или застыв в магазине перед кожаным в шипах пятого размера набюстником спрашивала:"Как ты думаешь, эта вещь подойдет такой высокой европейской блондинке, как я?".

Второй составляющей моей фамилии был некто М, мой товарищ по детским играм. Как-то, играя в песочнице, мы с М установили, что ебать бабу, как и пить водку, вдвоем гораздо вкуснее и веселее, нежели в одиночестве. С тех пор мы не упускали случая поделиться с товарищем телом своей любимой. Ебать меня М. стеснялся. "Как же я могу тебя ебать? - говорил М.,-Ты же друг мне!". Кроме того у нас у троих был страдающий энурезом и круглосуточным пищанием пятилетний ребенок женского полу и, наверное тот самый, воспетый Сорокиным & Co, первый автомобиль "Копейка". На этом автомобиле мы постоянно совершали очень дальнии и совершенно бессмысленные поездки, так что почти всегда находились в пути, и останавливались только за тем, чтобы молча и яростно в два смычка отъебать несчастную башкирскую женщину. Такой образ жизни, на тот момент, стал уже мне казаться несколько рутинным, и я ответил Имморалисту:"Милый! Ты предлагаешь мне руку и сердце? Я согласен! Да! Да! Да!".

 
Тайна прохода
Автор: Вадим Калинин   
07.03.2009 17:39
...или белая полка над тёмной водой

В юности я был знаком с молоденькой крохотной немкой, имевшей массу сомнительных достоинств. Я, как большой ценитель достоинств сомнительного характера, был к этой девушке привязан чем-то прочным и эластичным, наподобие длинного и беленького шелкового шарфика. Во-первых, она была худосочна совершенно растительной худобой, и обладала столь же растительной гибкостью организма. Растительная природа её усугублялась ещё и тем, что всё её тело было сплошь покрыто вычурными и этническими, но по причине общей скудности эпохи, зелёными татуировками. Бритый налысо её череп так же был сплошь татуирован. Она всё время ходила по Москве босиком, с маленькой бумажкой под языком, и была счастлива особенным горьким бессонным счастьем. Я тоже временами бывал с ней счастлив, однако, несмотря на её уговоры, от обуви так и не отказался.

Однажды эта великолепная в своём роде девица пригласила меня к своим родителям, жившим в городе Рыбинске, в большой квартире с высокими и даже лепными потолками. Отобедав в почти абсолютном молчание за семейным столом при помощи вычищенных до блеска серебряных столовых приборов, я был совершенно раздавлен ацкой бесчеловечной детализацией немецкого быта. Я, человек, росший в семье, где бутылки портвейна принято было открывать посредством вилок, отчего последние приобретали вид вычурный и космический, привыкший обедать сидя по-турецки в одних трусах на балконной тумбочке, с миской на коленях, перелистывая ногой книжку, никак не мог смириться с существованием в мире деревянного валика для просушки шнурков, специальных ножниц для подстригания волос в носу, миниатюрной, напоминающей ручную дрель машинки для полировки ботинок, и гутаперчевых напёрстков, предназначеных для того, чтобы перелистывая страницы книги, их не насуслить. Всё это напрочь выбило меня из колеи, всю ночь я не мог уснуть на том непостижимом крахмальном и столь же неудобном, сколь и рациональном ужасе, который мне предложили в качестве постели, и утром пойдя опростаться, воспринимал мир со стеклистой мучительной обострённостью.

 


 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"