Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Я-1 (22-29)
Автор: Макс Гурин(экс-Скворцов)   
21.01.2010 09:37

Для вдумчивого читателя... :)

(Публикуется в упрощённом варианте.)


22.

На исходе седьмой недели довольно невнятных моральных страданий, связанных с освобождением от героиновой зависимости, я снова пришёл к моей несчастной матери и сказал: «Мама я не могу больше! Помоги мне лечь в больницу! У меня больше нет сил!» И мама мне помогла.
На следующее же утро мы поехали в долбаный НИИ Психиатрии при больнице им. Ганушкина и уже через каких-то 3-4 часа, в течение которых длилась бюрократическая процедура оформления всяко разных документов и идиотских предварительных бесед, меня наконец отвезли на шестой этаж в «депрессивное» отделение. Там у меня первым делом отобрали бритву, ибо я всегда бреюсь станком с совершенно недвусмысленным обоюдострым лезвием, и отвели в одну из палат.
В шестиместных апартаментах, разумеется, было весело. Так, например, когда я вошёл и, вяло поздоровавшись, сообщил новым товарищам своё имя, на что получил совершенно адекватное ответное приветствие, никто, против моих ожиданий, не добавил «пойдём поссым!» Тут я имею в виду две общеизвестных поговорки: «Максим, пойдём поссым!» и аналогичную «Володь, пойдём яйца колоть!» Надо полагать, долг мыслящего филолога придумать надлежащую херь ко всем мужским именам. Например, я только что спонтанно придумал приговорку к имени Кирилл – «Кирилл, пойдём ебать горилл!» И так далее в том же духе. Короче, подумайте об этом. Варианты присылайте по адресу: Этот e-mail адрес защищен от спам-ботов, для его просмотра у Вас должен быть включен Javascript . А то и не присылайте.
Для того, чтобы поддержать разговор, я чисто номинально спросил, где здесь принято курить, хотя догадывался, что скорее всего в сортире, и, получив немедленное подтверждение своей смелой гипотенузы, отправился по указанному адресу.
В сортире было не менее весело, чем в палате, и там действительно курили – меня никто не обманул. Этим достойным настоящего мужчины делом занималось там человек десять. Курили, в основном, всякое говно в лице «Беломора» и «Примы», но были и более продвинутые индивидуумы, между пальцами которых неторопливо тлели «мальборИнки» или «элЭминки». В обеих кабинках деловито срали «депрессивные». Ввиду того, что двери были до половины обрезаны, мне были видны их печальные сосредоточенные физиономии, выражающие неподдельное страдание. Вероятно, некоторые виды психотропных колёс вызывали запоры.
Когда я вернулся в палату, мои соседи уже начали играть в «тихий час». Все они лежали на спине, закинув ногу на ногу, подложив под голову руки, безразлично вперившись в потолок.
«Да, прикольная компашка. А впрочем, чего я хочу? Жизнь-то уже, в сущности, кончилась» – подумал я и тоже лёг в общепринятой здесь позе. Надо сказать, коллеги мои, видимо, действительно очень точно её рассчитали, ибо на душе мне сразу стало так бессмысленно и спокойно, что в каком-то смысле мне это даже понравилось.
У моего соседа, тридцатилетнего эпилептика Серёжи, имелся, блядь, транзисторный приёмник, каковой был включён и настроен, как водится, на волну «Русского радио», поскольку «Нашего» тогда ещё не придумали, а ведь именно ему передало свою позитивную эстафету «русское» незадолго перед тем, как окончательно поделило сферу влияния почему-то с «Радио-шансон».
И вот там, по «Русскому радио» крутилось в тот период два основных хита, блядь, сезона: песня группы, названия которой я сейчас не вспомню, но очень похожая на творчество так называемой Марины Хлебниковой, про какую-то «палку-гаолку» и очередной аккуратный маразм Алёны Апиной «Убегу от тебя». И вот так, смотря, даром что не плюя, в потолок, я слушал весь этот бред и уже почти не чувствовал никакой боли от того, что вот, мол, крутят ведь всякую хуйню, а мои бессмертные «Новые праздники» почему-то нет. Да и хуй бы с ним.
Первые несколько дней я был предоставлен сам себе, поскольку залёг в пятницу, а выходные – они и у психиатров выходные. Однако первый же понедельник внёс в мою жизнь изрядное разнообразие.
Мне наконец выделили персонального лечащего врача по имени Зоя Васильевна. Тут надо сказать, что лечащими врачами в «депрессивном отделении» НИИ Психиатрии были в основном аспиранты, а точнее ординаторы – то есть просто мальчики и девочки + – моего возраста. Не скрою, это тоже меня веселило.
Девочка Зоя (Васильевна) по всей видимости была меня на пару лет младше. Да, едва ли ей было больше двацати четырёх. Она представляла собой очень славную, опять же, девочку с ростом около 170-ти сантиметров, весьма пухленькую, но не толстую. Вообще, по комплекции она весьма напоминала мне Катю Живову с той разницей, что Катя – умная и злобная, а Зоя Васильевна была, что называется, добрая и хорошая.
В первой же беседе, я сказал ей, что в свете предстоящих анализов мне бы очень хотелось, чтобы у меня обнаружили СПИД, поскольку именно до такой степени меня достала эта ёбаная человеческая жизнь. Бедная Зоя в первый момент не знала, что и сказать, но со временем овладела собой и в последующие наши встречи предпочитала общаться со мной методом всевозможных игровых психологических тестирований, каждый раз притаскивая с собой какое-то невообразимое количество всяких идиотских карточек и мудацких анкет.
Впоследствии со мной беседовало ещё несколько врачей самого разного возраста, но все они говорили моей маме одно: что случай довольно сложный, поскольку наряду с моими психическими отклонениями я ещё и очень умный (видимо, к большому их сожалению), и это, дескать, (то, что я очень умный) существенно усложняет процесс лечения. Я вообще, честно признаться, по сию пору охуеваю от этих граждан. Если б мне было больше нечем заняться, я бы стал психотерапевтом, право слово, чтобы действительно помогать людям, а не пороть всякую чушь. Но... к сожалению, для «депрессивных», мне, как правило, всегда есть, чем заняться.
Я, кстати говоря, упомянул об этом, ей-богу, не для того, чтобы составить о себе ещё более лестное мнение, чем то, что уже справедливо сложилось, а потому, что это правда, что, собственно, меня и раздражает безмерно. Ведь всю жизнь объективное признание моих немалых достоинств не приносит мне никаких денег. Какого чёрта?! Какого чёрта я получаю деньги только тогда, когда работаю максимум на 10-15% своих реальных возможностей и умений! И не дай бог сделать что-либо на 20, ибо это значит, что денег не дождёшься никогда и ни под каким видом. Как же меня заебал этот «корабль уродов» в лице несчастного моего отечества, бля... Да и всего остального мира, что греха таить.

Конечно, моя выходка со СПИДом, которого всё-таки не нашли, даром мне не прошла. Зоя, конечно же, «настучала» главврачу. Это был её долг, я понимаю.
Главврачом в этом заведении служила сверхобстоятельная дама лет семидесяти, в силу своего возраста, наверное, способная многое порассказать об отечественной психиатрии эпохи застоя. О, она была настоящий психиатОр! Прямо-таки психиатрический чистоган. Как её звали я, конечно, не помню. Поэтому будем считать, её имя-отчество звучало, как Наталья Николаевна.
После того, как я впервые побывал у неё «на ковре», у меня случился чуть ли не приступ. Чем я, собственно, был, по их мнению, болен, для меня и сейчас остаётся загадкой, но, справедливости ради, должен признать, что в описываемое время со мной иногда случались некие приступы. Это, конечно, были не эпилептические припадки (неэпилептикам знакомые, в основном, по прозе Достоевского), но в состояние крайнего нервного возбуждения, когда я не мог сидеть на месте, чуть не выкидывался в окошко и колотил кулаками по кафелю в сортире, я всё же впадал, и без внутримышечной инъекции «Реланиума» (в просторечии, в жопу) мне из них выйти не удавалось.
Эта Наталья Николаевна посмотрела на меня, как солдат на вошь, оглядела несколько раз с головы до пят и убийственно спокойно и внятно сказала: «Здравствуйте, Максим Юрьевич! Скажите-ка, а что это Вы там говорили о СПИДе? О том, что вы были бы, как Вы выразились, очень рады, если бы анализы оказались положительными? Вы, вероятно, не слишком удачно пошутили?» И она снова принялась буквально пожирать глазами мои заблудшие мозги.
Поскольку я искренне в тот момент полагал, что жизнь моя кончена по любому, а накладывать на себя руки – не мой стиль, я честно сообщил Наталье Николаевне, что я не шутил, и сейчас это тоже является правдой, как и накануне.
Что она сказала мне после этого, я не помню, но после того как аудиенция с ней закончилась, я выкурил в сортире три сигареты подряд, принял душ, но всё равно не выдержал и выпросил у завотделением укол «релашки».
Вторым мощным раздражающим фактором были тогда для меня ежедневные визиты моей мамы. Когда дежурная медсестра кричала на весь коридор: «Скворцов!!! К тебе пришли!», я всегда думал одно: «Чёрт подери! Когда же ты, наконец, оставишь меня в покое, упрямая взбалмошная женщина!», но вставал и покорно плёлся в приёмную.
Я даже несколько раз почти решался было попросить заведующего, чтобы её ко мне не пускали, но в последний момент обывательское начало, существующее, к несчастью, в каждом человеке, в данном случае проявляющееся в банальном и на самом деле совершенно надуманном человеколюбии, брало надо мною вверх4 .
В день, когда меня выписывали, мама опять в полминуты умудрилась взъебать мне мозга, и я напоследок деликатно пожаловался на неё Зое. Зоя снисходительно, но, вместе с тем, ласково мне улыбнулась и сказала: «Ну зачем Вы так, Максим? Ласковое теляти двух маток сосёт!..» и снова улыбнулась.


            23.

Несмотря на то, что взаимная симпатия между мною и Милой возникла едва не при первой встрече, мой путь к её сердцу был довольно-таки тернист и, само собой, долог. Более того, как стало понятно в будущем, до места назначения я так и не добрался, о чём, откровенно говоря, на данный момент нисколько не сожалею. Почти уверен, что не сожалеет и Мила. Тем не менее, справедливости ради, должен согласиться с собственной так называемой совестью в том, что тогда это было, конечно, иначе.
Общая схема моего покорения Милы Фёдоровой выглядела примерно так:
Первый год обучения в «Снегире» (мой 6-й класс – её 7-й) – я пытался постоянно острить, изображать из себя душу компании, постоянно писал какую-то псевдонаучнофантастическую белиберду про каких-то космических робинзонов, войны цивилизаций и прочее, дабы поразить воображение «возлюбленной», а заодно и всех присутствующих (что называется – оптом). На студийных праздниках я веселился так, что Ирине Викторовне Машинской приходилось порой делать мне замечания. Однажды я до того разошёлся, что простого «дёргания за косички» (а у Милы на тот момент действительно имелись две восхитительно инфантильных косички с бантиками, что придавало ей в моих глазах совершенно исключительный шарм) мне показалось мало, и с непосредственностью, удивившей меня самого, метнул в неё ириску, угодив прямо в её чашку с чаем. Мила чуть не заплакала. Когда мы в первый раз после этого инцидента принялись играть в буримэ, её вариант начинался со строчки «противный муравей Максим уехал в Антарктиду!», что я не без оснований расценил как знак внимания.
Кстати, о косичках и шарме, который они якобы придавали Миле.
В принципе, я не уверен, что так казалось ещё кому-то кроме меня, но у меня был до некоторого момента некоторый пунктик. Прямо скажем, до определённого возраста все мои подруги были меня старше. Естественно, чем младше был я сам, тем меньшая разница в возрасте меня, извиняюсь за выражение, устраивала. Так, например, Мила была меня старше всего на полгода, но это был не меньший срок, чем впоследствие почти десятилетняя разница с другой моей, извиняюсь за выражение, пассией. И вот, наверное, именно потому, что я физически чувствовал, что они действительно старше, в такой блаженный трепет приводили меня проявления в них детскости или наивности любого рода, как в манерах или в случайных фразах и интонациях, так и во внешности. Полагаю, что с точки зрения банального фрейдизма, я просто был одержим идеей Фикс, заключающейся в «удочерении матери». Почему Фрейд не учитывал такого варианта, когда разрабатывал свой «эдипов комплекс»? Не знаю.
Потом, со временем, все эти фишки тоже, словно корова языком слизала. Видимо, я наконец-таки вырос. Такая байда.
Второй год обучения в «Снегире» (мой 7-й класс, милин 8-й) – Ирина Викторовна решила родить ребёнка, и вместо неё в нашу студию явился человечец по имени Николай Кириллович Аксёнов. Как обычно, наиболее тесный контакт установился у него с Милой и со мной, поскольку мы оба – неглупые звери, и никогда не пропускали занятий. Я в тот период весьма крепко ухватил за жопу свою нехитрую научно-фантастическую4 Музу, и Кириллыч сие во мне поощрял, а в Миле поощрял её страсть к стихосложению (в частности, склонность к философской лирике), хотя однажды, прямо скажем, не слишком тонко намекнул ей, что с категорией пафоса лучше обращаться осторожнее. Разумеется, Мила затаила на него обиду, поскольку считала для себя единственно возможным быть во всём первой, но внешне вида не подавала и продолжала регулярно ходить на занятия.
В самом начале года второго «Снегиря» её приняли в комсомол, и я, помнится, ей страшно завидовал, не говоря уж о том, что она иногда приходила в школьной форме старшеклассников, а я хоть и всегда успевал переодеться, но в школу ходил в мудацкой мальчишеской форме с мудацкой красной нашивкой в виде открытой книги в качестве символа знаний на правом рукаве абсолютно ублюдочной синей буратиноподобной курточки с идиотскими металлическими пуговицами, покрытыми «серебрянкой».
Однажды Николай Кириллович походя назвал наших девиц девушками, и я невольно покраснел. И ведь действительно они были уже вполне оформившиеся барышни с ясно читаемой грудью под блузками, кофточками, рубашечками, да и менструальный цикл у многих из них наверняка уже принял вполне регулярный характер. Что и говорить, я, конечно, немного комплексовал, хоть и старался не подавать вида. Утешало меня лишь одно: к своим 13-ти годам у меня уже сменился голос, да и сперма в процессе мастурбации выделялась вполне себе густая, и я знал, что далеко не все милины одноклассники, хоть они и старше меня на целый год, находятся на таком же завидном уровне пубертации, как я. Да, меня это успокаивало. Скажу больше, будучи сущим щенярой, я не всегда мог устоять перед искушением запрокинуть голову и сглотнуть слюну так, чтобы у меня зашевелился мой новоиспечённый кадык, и Мила, увидев это, врубилась бы, какая же я взрослая катапуська.
В тот год второго «Снегиря» наши отношения не стали ближе ни на йоту, и единственной возможностью общаться с Милой, а также скрытой целью посещения занятий, были совместные прогулки до метро «Краснопресненская» по пути домой. Хотя однажды я разошёлся до такой степени, что проводил Милу до самого её «Выхино» (тогда эта станция называлась «Ждановская») и даже сам испугался собственной смелости.
Третий год обучения в «Снегире» (мой 8-й, милин 9-й) – в этом году я существенно укрепил свои позиции. Ещё летом я не помню каким образом раздобыл милин адрес и накарябал ей письмецо с недвусмысленным предложением вступить со мной... в переписку. Целых полторы недели я бегал к почтовому ящику по три раза в день и, наконец, в одну из сред получил её «ответку». Мила на всё соглашалась, и мы натурально вступили с ней в переписку, носившую крайне «интеллектуальный» характер, что, конечно, было полным враньём самим себе. Хоть в наших письмах и не было продыху от всевозможных Достоевских, Пушкиных, Гёте, Шиллеров и иже с ними (впрочем, иногда туда затёсывались «Beatles», «Scorpions», «Аквариум» и «Алиса»), едва ли нас это интересовало, хотя сами мы безусловно со всем мудизмом юных сердец уверены были в обратном.
Естественно, мой расчёт оказался верным, и уже в сентябре к нашим письмам добавились долгие телефонные разговоры за жизнь, в ходе которых я опять же считал своим долгом перманентно острить. В октябре я осмелел до того, что начал заезжать за Милой в «Выхино» и вместе совершать долгий путь к «Снегирю».
Четвёртый год обучения в «Снегире» (мой 9-й, её 10-й и последний) – во-первых, уже в середине второго года Николай Кириллович нас покинул, и вместо него пришла к нам Ольга Владимировна, которая в течение последующих трёх лет в общих чертах познакомила тех, кому это, разумеется, было интересно, немного-немало со всей программой филфака по истории литературы от Софокла и Эврипида до Джойса и Кафки.
В год четвёртого «Снегиря» я вслед за Милой записался в школу юного филолога при МГУ на два семинара сразу: на «Поэтику» и на «Античную литературу». (Примерно в это же время одним из преподавателей в этой школе был, как выяснилось позже, Митя Кузьмин. Кажется, он вёл семинар по «серебряному веку». А может и какой-то другой.)
Мила начала туда ходить за год до меня, из-за чего стала периодически задвигать «Снегирь». В телефонных разговорах она объясняла свою измену тем, что якобы уровень «Снегиря» и ШЮФа соотносятся как школа и детский сад в пользу ШЮФа, то есть в пользу школы. Как я теперь понимаю, на самом деле всё было ровно наоборот, а милина любовь к семинару по поэтике объяснялась среди прочего и тем, что его вёл очень симпатичный аспирантик по имени Арутюн Ашотович Кочинян, который, конечно, эту поэтику в гробу видел, и, вообще, едва ли его в тот период интересовало что-либо кроме девок. Мила ещё искренне считала его «солнцем русской филологии». Но с поэтикой, в принципе, хуй бы!
Летом перед моим девятым классом ознаменовалось для меня событием, при воспоминании о котором я и сейчас тихо охуеваю и умиляюсь. К тому времени мы с Милой иногда уже позволяли себе прогулки никак не связанные со «Снегирём». Однажды мы отправились в Кузьминский лесопарк и там, после долгих мучительных сомнений, я всё-таки впервые в жизни взял Милу за ручку.
Несколько минут, пока её рука оставалась в моей, мы не произносили ни слова и тупо пёрлись по лесу. Я не знал, что делать дальше, но на всякий случай руку не отпускал. Я понимал, что это, конечно, вряд ли, да и ладошка, разумеется, уже изрядно вспотела. А вдруг повезёт, думал я, и выгорит первый в жизни поцелуй!
Но, поскольку я действительно очень нервничал, когда Мила, надо сказать, минут через десять, предприняла попытку освободиться, я не стал этому противиться и в глубине души был ей весьма благодарен. Ещё минуты через две мы позволили себе переглянуться, потому что до этого смотрели исключительно себе под ноги, что было разумно, поскольку нам всё-таки удалось вызвать друг у друга лёгкое головокружение. Не знаю, какого цвета было лицо у меня, но Мила была красная, как варёный рак. (Она и есть, кстати, Рак по знаку Зодиака.) Ещё через минуту она буквально выдавила из себя следующее: «Ты знаешь... всё-таки... сейчас для меня самое главное – поступить в Университет!..»  


            24.

И всё-таки! Зачем люди что бы то ни было пишут, создают, размножаются теми или иными способами? Не могу понять. Не могу постичь. Не могу простить5 .
Не могу простить себе того, что вопрос «зачем» с каждым годом я задаю себе всё реже и реже, но если задаю, всё лучше понимаю, что никогда не смогу на него ответить. Но в глубине души не могу простить себе и того, что отчётливое понимание невозможности получить ответ уже не повергает меня в депрессию. И ещё не могу себе простить того, что я радуюсь отсутствию депрессии и тому, что меня уже далеко не так волнуют самые главные вопросы, как раньше. А вопрос «зачем» – бесспорно самый главный. Но я точно знаю и другое – что абсолютно всё не зачем, а просто так. Но то, что всё просто так и ничего вокруг нас, вокруг меня, нет – ни в коей мере не ужасно и ни в коей мере не повод для печали. А горе, как я уже однажды справедливо заметил в одном из своих стишков, тоже всего лишь красивая сказка.
Нет в мире ни горя, ни боли, ни смерти, кстати сказать. Есть только какой-то шум в голове, если, конечно, признать, что голова моя действительно существует. И этот шум, по-видимому, самоценен, хотя скорее всего нет. Но установление истины в этом вопросе – нерентабельно, потому что истина – пустой звук, тоже всего лишь шум. Шум в сердце. Он, шум, нерентабелен, потому что он может перекрыть другие звуковые волны, которые рентабельны. Рентабельные звуковые волны – это такие волны, нахождение на чьей частоте позволяет мне впоследствии получать их материальный эквивалент, выраженный в денежных знаках, каковые, конечно, сами по себе являются апофеозом категории условности в нашей жизни, но именно они безусловны, а всё, что менее условно – соответственно, в меньшей степени безусловно, потому что хорошего человека на хлеб не намажешь. Разве только если провернуть его в мясорубке и желательно заживо.
Да простит меня Путин, я весьма сожалею о том, что люди, уничтожившие небоскрёбы в Нью-Йорке, кто бы они ни были, заодно не разрушили Кремль, Останкинскую телебашню и пару-тройку «книжечек» на Новом Арбате. Тогда, возможно, деньги стали бы чуть менее безусловны, а большинство населения впало бы в состояние безнадёжной истерики, что со временем привело бы к переоценке жизненных ценностей, в принципе, в мою пользу, потому что я молодец и знаю, что делаю.
Тот факт, что гибель ряда якобы ни в чём неповинных людей не кажется мне слишком дорогой ценой3 за понимание широкими массами моей правоты, я совершенно не считаю вопиющим. Только на этих условиях мы можем быть квиты! Квиты с обывателями, не говоря уже о тех поистине незаурядных людях, которые осознанно этих самых обывателей плодят. Можно, конечно, сказать, что с этими людьми и надо разбираться, но обыватель – это диагноз.
Нет, я не считаю гибель так называемых людей слишком дорогой платой за моё моральное изнасилование или изнасилование других творческих единиц. Да! Я считаю, что мир мне должен в том смысле, что кто-то должен понести наказание за свои преступления против меня, главным из которых является насильственное удержание меня в средней группе детского сада в то время, как я профессор кислых щей. (Это тоже кергуда! Что-то мне просто пафос собственный показался мудацким.)
Я люблю А. Только с нею я счастлив. Я хочу, чтобы она тоже была со мной счастлива. Мне нужен материальный эквивалент! Да, я непоследователен, но только тогда, когда позволяю это себе в гомеопатическом ключе.
Если дядя Володя Путин меня заругает за Кремль и телебашню, я готов принести свои извинения, но не раньше, чем он действительно «заругает», потому как вдруг пронесёт, и я останусь при своих убеждениях, и мне не придётся превращаться в товарища Галилея. А мне, между тем, придётся превратиться в товарища Галилея, если дядя Володя меня заругает, потому что я люблю А. Только с нею я счастлив.
Да, я непоследователен. Зато - человекообразен...


            25.

Я только что посетил гостиную, где А смотрит телевизор. «Ну что, «потворил?» – спросила она. «Да, – ответил я и добавил, – что-то у меня какое-то ощущение двойственности», имея в виду то, что с некоторых пор, после того, как я заканчиваю писать, я минуты три спрашиваю себя: «Зачем ты это всё сейчас сделал? Для чего ты опять понаписал несколько страниц какой-то полной собачины, которая, если уж начистоту, не имеет к тебе ни малейшего отношения? И ведь заставил себя! Зачем? Ведь тебе же не хотелось! Но всё-таки затащил себя за стол, раскрыл тетрадочку и понаписал какой-то хуйни! И зачем? Ведь сам же понимаешь! Да и действительно ли ты думаешь так, как ты пишешь? Ведь нет! Или да? Или нет? Или как же тогда, позволь тебя спросить?!»
«Да, – ответил я и добавил, – у меня какое-то ощущение двойственности». «Ну, хорошо, что не тройственности!, – сказала А и добавила, – во всём есть свои плюсы!»
Я опять пошёл на кухню и написал эту главку. Зачем?


            26.

По реке плывёт топор
из села Кукуево.
Ну и пусть себе плывёт
железяка хуева!..

Русская народная частушка.


            27.

Наступило утро. Я встал строго по будильнику (буквально месяц назад ко мне вернулась эта замечательная способность: в любом состоянии реагировать на звуковой сигнал немедленным вскакиванием с кровати), приготовил завтрак, умылся, оделся, поцеловал спящую А и почесал в Термен-центр на репетицию.
Дело в том, что мы с Яной Аксёновой дали согласие на участие в некоем утреннике для детей и их продвинутых в материальном плане родителей. Разумеется, не за просто хуй. Дали согласие поиграть там классику: Яна – терменвокс, я – пианинка. У нас в программе две «Ave mari(и)» (соответственно Шуберта и Гуно), пресловутый «Лебедь» Сен-Санса, да пара-тройка джазовых стандартов во главе с «Summertime».
Дело вот в чём. Я тут подумал о своём поведении. Подумал о том, хорошо ли я поступил, поведав миру о своей жажде разрушения Кремля и иже с jим. Подумал и пришёл к выводу, что нет, нехорошо. Нехорошо, потому что это неправда. Ничего такого я не хочу. Отчасти, к сожалению, для себя самого. Не желать разрушения Кремля (Кремля как символа) не есть путь к спасению души. Это, конечно, путь, ведущий в совершенно противоположную сторону. Для спасения души всё-таки крайне хорошо желать разрушения Кремля (Кремля как символа). Но хорошо ли стремиться к спасению души? В особенности, к спасению своей души? Человеколюбиво ли это?
Едва ли это хорошо. Но обратное – тоже не фунт изюма. И не кило кураги. И в эти размышления ни в коем случае, к сожалению, опять же впрочем, не являются свидетельством каких бы то ни было психических отклонений. Это просто чистая правда. Хотя, конечно, очень многие хотели бы вывести их этого какой-нибудь диагноз, согласно которому меня можно было бы куда-нибудь заточить, потому что так удобней. Люди же, всегда поступающие так, как им удобней, не заботясь о других, на мой взгляд безусловно заслуживают смерти.
Но... я дарую им жизнь. Пусть этот ёбаный Кремль ещё хоть сто веков простоит. Всё равно ведь ничего не изменится!
На самом деле всё-таки врать нехорошо. Себя самого не наебёшь! Я всё чаще ловлю себя на том, что мне абсолютно безразличны как разрушенный Всемирный Торговый Центр, так и вся хренова совокупность российских кремлей. Гори всё синим пламенем или, напротив, всё вознесись до небес – мне всё равно. Как пел Леонид Фёдоров из группы «Аукцыон»: «Зови меня козлом, говном – мне всё равно!» Всё, иначе глаголя, божья роса – ссы хоть в ноздри, хоть в глаза!
А все эти мои возмущённые сопли, сколь сие не печальственно – не более, чем скромная дань моему былому щенизму. Сколь ни вращай, я от природы очень миролюбивая блядская крысонька (по японскому календарю). Просто мы живём в мире, где стоит только публично признаться, что ты на самом деле добрый, отзывчивый, одним словом – хороший человек, и не пройдёт и месяца как ты непременно получишь в какой-либо форме пизды.
Тогда может показаться, что на то есть какие-то другие причины, но то не причины, а только поводы. Причина же одна: твоё неосмотрительное признание в истинной сути своей души, а именно твоя доброта и человеколюбие.
Но вот беда! Всё, что изложено в этих последних абзацах – скорее всего чистая и, более того, объективная правда, но я бы не сказал, чтоб это действительно меня занимало, хотя и счёл своим долгом воспроизвести на бумаге процесс, а точнее, подвести итог своим размышлениям.
Всё очень просто, но не потому, что сказки – обман, и даже не потому, что маленький остров сгинул в туман (кстати, по-моему нельзя не согласиться, с тем, что «сгинул» лучше чем «скрылся», хотя проблема этой строчки заключается ещё и в несогласующемся падеже, но я, конечно, понимаю, что иначе бы в ритм не влезло. Так что г-н Макаревич чего-то как-то не доработал. Вероятно спешил на стрелку с какой-нибудь «кисонькой». Тут надо выбирать – либо «сгинул в туман», либо «скрылся в тумане»), а просто был такой старый совковый мультик, нарисованный по мотивам какой-то китайской народной сказки, разумеется, старой, как и сам Китай.
Вот его сюжет в общих чертах:
В одной китайской провинции завелась некая нечисть в лице самого заурядного дракона, живущего, знамо дело, в пещере, полной каких-то совершенно немыслимых сокровищ. Дракон, разумеется, опять же, постоянно и совершенно безнаказанно безобразничал: убивал китайских витязей и с наслаждением портил китайских девок. Население, естественно, было от его поведения, мягко говоря, не в восторге.
Время от времени нарождались новые богатырьки, и по достижении ими совершеннолетия односельчане с упорством китайских болванов выдвигали юношей на соискание степени победителя распоясавшейся ублюдины..
И уходили китайские юноши на битву, но никто не возвращался из них назад. Дракон же, наглая рожа, продолжал свои пакостные бесчинства. И вся сия круговерть продолжалась до тех пор, пока не народился на свет маленький... э-э... назовём его Хуан Чао.
Ни что не стоит на месте, бег времени, гм, не остановить, и в конце концов маленький Чао превратился в большого Хуана и отправился на битву с драконом.
Сражение было не из лёгких, но небо наконец смилостивилось над многострадальным китайским народом, и Хуан победил...
Дракон сдох и тут же испарился. Хуан устало вытер пот со лба и огляделся. Всё то, что открылось его взору в Пещере Сокровищ можно описать в двух словах – Красота и Великолепие. Хуан упал на колени и впервые в жизни потрогал золото. Он просеивал между пальцев золотые монетки; крошечные золотые цепочки стекали вниз сияющими жёлтыми струйками. Победитель дракона, простой китайский крестьянин по имени Хуан, ясное дело – приторчал от этого занятия.
И вдруг холодный ужас прошил его насквозь от кончика носа до заднего выхода. Он посмотрел на свои руки и едва не лишился чувств: они на глазах покрывались драконьей чешуёй...
Тут страшная догадка осенила Хуана – предыдущие витязи пропадали не потому, что не могли победить, а потому... что не могли победить дракона... в себе. Через полчаса после того, как им удавалось срубить последнюю из трёх голову, все они вырастали у них самих.
Осознав сие во всей непреложности фактов и факторов, основным из которых стал личный опыт, Хуан, мягко говоря, прихуел. Собрав воедино остатки сил он, подобно барону Мюнхаузену, буквально за волосы выволок сам себя из пещеры и, таким образом, спас свою китайскую душу.
Впрочем, я всё-таки сильно сомневаюсь, что это правда. Скорее всего, это, как обычно, только Красивая Сказка. Скорее всего, Хуан тоже превратился в дракона, как поступил бы на его месте любой из нас.


            28.

Сегодня ночью у меня умерла бабушка.
Я пришёл в её дом. Пробыл некоторое время в её комнате. Всё изменилось, но я не понимал что именно. Потом моя тётя сказала, что через пару часов после её смерти они выкинули все её ковры и перину.
Мы пошли на кухню. Там я уже хотел было по своему обыкновению плюхнуться на «бабушкин» стул, но в последний момент что-то помешало мне это сделать. Вот и всё.


            29.

Около полутора-двух лет назад я окончательно охуел от того положения дел, что я действительно лучше всех, а этого никто не понимает или не хочет понимать. Друзья надо мной смеются, слушают вполуха; бабы не дают, а, напротив, только разговоры разговаривают; денег нет; работаю много, а не платят. И так меня это всё заебло, что я решил: хуй с ними, с моими идеальными представлениями, хуй с ним, с тем, что я божий сын – буду жить как вы, безнравственные козлы!
И что же вы думаете! Не прошло и полугода, как долги стали отдавать своевременно, иногда даже в большем размере, чем занимали; бабы стали охотно укладываться со мною в постелю; друзья стали постоянно спрашивать у меня совета, а то и вовсе просить помощи, да и труд мой скорбный стал вполне оплачиваемой хуйнёй, ибо только за хуйню во всём мире и платят деньги.
И вот пожил я так полтора года и как-то на днях угораздило меня оглядеть, не без некоторого самодовольства, прямо скажем, необъятные просторы своей бессмертной души. Оглядел, значит, да и немного расстроился.
Столько, оказывается, с тех пор, как стала налаживаться моя жизнь, скопилось в душе говна! И не сосчитаешь! Что называется, не передать ни словами, ни цифрами! Как же запаршивела душонка моя с тех пор, как я решил стать таким же, как вы! Ужас!
И ведь отказаться от этих новоприобретений не в силах уж я. Ведь с тех пор, как я стал говном, люди наконец увидели во мне Человека! И не просто человека, а человека умного, тонкого, серьёзного; человека, с которым можно иметь дело. И вообще стали относиться ко мне уважительно. (С тех пор, как я стал говном.)


Продолжение следует...

Для вдумчивого читателя... :)

 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"