Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Я-1 (14-21)
Автор: Макс Гурин(экс-Скворцов)   
18.01.2010 10:03

Для вдумчивого читателя... :)

(Публикуется в упрощённом варианте...)


14.

Вот, собственно, блядь, хочу немного о так называемом Новом Свете посудачить. Во-первых, меня, сколь ни странным самому себе кажется, это реально занимает, а во-вторых, конечно, долг писателя-гуманиста, блядь!
Вот как раз с этого ебучего гуманизма и желаю начать.
Вот тут все пидоры-журналюги распизделись о конфликте цивилизаций в связи с так называемыми террактами в Нью-Йорке и Вашингтоне. Ну какие тут, на хуй, терракты?! И как, блядь, с этими террористами скудоумная обезьяна Буш вознамерился воевать? Ну не абсурд ли?
Ведь даже когда, если не ошибаюсь, персидский царь Xerox приказал высечь море, это и то было намного продуктивней, чем маразм, в каковой стейтсы предполагают ещё и всю Евразию вовлечь!
Может, конечно, эти ребятишки-камикадзе и исповедовали в порядке бреда ислам, но едва ли это для них было важно. С официальной точки зрения я, например, православный христианин, но при этом я-то уж точно знаю, что я – атеист. И таких, как я, православных хоть жопой жуй, как право, и католиков и иже с ними мусульман и буддистов. При чём тут религия, блядь? Во всяком случае, при чём тут христианство и ислам? Да не при чём!
Следующий важный пункт. (данная глава написана в октябре 2001-го года.)
Тут многие мистически настроенные истэрики-изотэрики, бля, вякают постоянно, что, мол, Нострадамус и ему подобные опередившие своё время ребятушки, весь этот пиздец (который, кстати, ещё не начался и, я полагаю, не начнётся, потому что все козлы) заранее предсказали, и конфликта религий не избежать! И вот это, кстати, похоже на правду, но только тут надо врубиться своими хилыми, атрофировавшимися от безделья мозгами, что, собственно, за религии конфликтуют. А между тем, религии, блядь, очень простые.
Конфликтуют два типа человеческого сознания. Один тип – это люди, которые думают, отталкиваясь в первую очередь от своих чувств и эмоций, а потом делают то, что считают единственно возможным, потому что строги к себе и ответственно относятся к жизни как таковой. Люди второго типа имеют наглость называть подобный подход инфантильным или, в более мягком варианте, юностью, с неизменными нотками снисходительности.
Эти самые люди второго типа, то бишь уроды-европейцы и их выродки в Новом Свете устроены иначе. Думать они, разумеется, тоже умеют. Однако действия предпринимают в этой связи совершенно парадоксальные. Можно сказать проще – особенностью истинной европейской и американской религии является сплошная ложь во всех сферах жизни и патологическая неспособность каждого отдельного индивида быть самим собой. Наглая тотальная самодовольная ложь и больше ничего! А настоящие собаки едят мясо – вот и всё!
А столь распространённое у уёбков второго типа христианство – просто удобная хрень, как и сменивший его в умах европейцев в эпоху Просвещения пресловутый гуманизм. И ведь всегда это было враньём!
Сколько людей погибло на кострах инквизиции, официального полицейского института религии, главной заповедью которой является «не убий!» А как эти, блядь, гуманисты гуманно обошлись с коренным населением Америки?! Да пошли они на хуй, эти милые люди второго типа!
А вспомните искусство! Вспомните куртуазную литературу! ТАЙНАЯ любовь Прекрасной Дамы и Рыцаря – вот идеал, бля! При этом за кадром эта Дама радостно ебётся со своим официальным, блядь, муженьком, у которого тоже, в свою очередь, наверняка есть какая-нибудь недосягаемая Вечная Возлюбленная, но её, как известно, ебать нельзя. Можно ебать жену и прелестных пастушек или дворовых девок, а любить можно Прекрасную Даму, которой тоже ничто человечье не чуждо, но только с мужем, с этой, если посмотреть объективно, вонючей нелюдью, прячущей свою хилую плоть в железный панцирь, тем самым несказанно нагружая свою маленькую лошадку. Но хули уж там! Он же, блядь, рыцарь! Прынц на белом, заёбаном жизнью коне!
Или вот классицизм! Основной конфликт, блядь, во внутренней борьбе между Чувством и Долгом!
Да на протяжении всей истории у средних способностей и запросов европейцев, каковых всегда было 90 % , весь конфликт состоял в борьбе двух мотивов: с одной стороны, это то, что на самом деле хочется сделать, а с другой – мучительный вопрос, что скажут люди (вдруг не одобрят, блядь!), если позволить себе, не приведи господь, конечно, быть самим собой! Вот и всё! А настоящие собаки едят мясо! А европейцы уже две тысячи лет жрут «Pedigreepal». Вот и всё! Вот и вся религия европейцев! Всё. Ничего больше она не содержит, кроме, поощряемых всеми без исключения правительствами, скудоумия, лжи и трусости.
Да, чуть не забыл о жестокости. Это ещё одна отличительная черта! Если это европейское говно тронуть пальцем, оно завоняет так, что любой проходящий мимо немедленно проблюётся. Вонь распространяется мгновенно и на многие тысячи километров, что мы сейчас наблюдаем на примере истерики г-на Буша.
Ведь именно эти уроды придумали такую вещь, как атомная бомба. Неужели же неясно, что только лживые и трусливые люди могли придумать такое! И ведь всегда к этому стремились! И газовые атаки в Первую Мировую – всё одно и то же, та же задача: предать «неверных» адским мучениям, и чтобы с собственной головы не упал ни один волос.
Вот и весь, блядь, конфликт! Одни делают то, что считают нужным, а другие нет. Одни активны, другим всё «по барабану» – лишь бы сытно жрать! Одним больно и грустно смотреть на убожество мира, а других не ебёт чужое горе! Вот и всё!
Когда жрёшь очень много «Pedigree» и «Вискаса», неминуемо рано или поздно превращаешься из человека в травоядную тупую скотину. А настоящие собаки должны есть мясо!
(FOR MUDAK’S ONLY!!! Я, конечно, выражаюсь фигурально, ибо ничего не имею против вегетарианцев. Я имею очень многое против инертной массы так называемых человеков).
Я тут всё время называл этот вышеописанный мудизм «европейским» и «американским», но это тоже условное определение, основанное исключительно на принципе территориального расселения тварей, которых мне нисколько не жаль. И не хуй врать самому себе! Мне не жаль погибших в Нью-Йорке и Вашингтоне обывателей, эту малую толику тех 90-та % скудоумных и самодовольных ублюдков, которые мешают нормально дышать моим друзьям и мне.
Во мне нет ни миллиграмма азиатской крови. По крайней мере, за последние пятьсот лет её точно не поступало в мой генофонд. Мой генофонд – это русские, хохлы, евреи, поляки и немцы.
Я ненавижу лишь 90% человечества потому, что они балласт, а дрессировке не поддаются. И тут не имеют никакого значения ни национальность, ни формальная принадлежность к трём мировым религиям.
Это война религии обывателей и религии Героев, творческих людей, великанов Духа. Это война 90-та% и 10-ти. Это война количественного меньшинства с большинством. Но несомненный качественный перевес на стороне меньшинства!
Если у Буша ещё сохранились в мозгу остатки здравого смысла (а способен ли он вообще умножать дважды два – вот в чём вопрос!), он не начнёт войну, ибо обязательно её проиграет, потому что он ставленник мировых обывателей.
Это ж ясно как божий день! 286-й IBM ни в чём не может соперничать с 4-м «Пентиумом». Дохлый номер! И даже если этих 286-х будет тысяча на один «Пень» – они всё равно проиграют, потому что изначально не хватает мозгов. Нужен upgrade. Вот и всё.
А лучше и вовсе выкинуть 286-й на свалку и приобрести более «продвинутую» модель. Кстати, дешевле обойдётся. А это ведь так важно для обывателей...


            15.

После того, как 10 февраля 1999-го года я вышел из «депрессивного» отделения НИИ Психиатрии при больнице имени Ганнушкина, мне на целых полгода стало абсолютно всё похую. Даже оный хуй я дрочил не чаще одного раза в неделю. Я уж не говорю о полном тогдашнем своём безразличии к музыке, литературе, искусству, а тем более – к банальному заработку.
Что же до творчества, то после «дурки» мне стало казаться, что любая умственная деятельность, равно как и душевная – это безмазовый инфантилизм и ничего более.
Вдохновение, если так можно назвать мои редкие посиделки с синтезатором «KORG», посещало меня только если удавалось как следует закинуться «Циклодолом». Оптимальной дозой для меня было 5-6 колёс за раз, но иногда я позволял себе и 8 и 10. Никаких «глюков» у меня от «циклы» не случалось ни разу, что, вероятно, странно, но факт.
По крайней мере, никакие ящики у меня из живота не выдвигались, что, в свою очередь, если верить Ване, происходило с ним в период его бурной юности от 3-4 таблеток. Надо полагать, он решил тогда, что он письменный стол. (Весьма похоже на правду. На весьма лестную правду).
И так я примерно 2-3 раза в неделю жрал «циклу», пока она не кончилась, да и слава богу. Кстати, под «циклой», если кто не знает, охуительно прикольно срать или дрочить. Так странно начинаешь всё чувствовать! Как будто даже не сам дрочишь, а тебе дрочат. И срёшь тоже как будто не ты. Ну да не суть.
Помимо всего прочего, мне очень не нравилось выходить зачем бы то ни было из дома, ибо даже от 5-10-минутной ходьбы я очень уставал и начинал желать лишь одного – принять «Сонапакс» и прилечь.
Ещё меня очень раздражал мой дом. В то время Катя Живова переехала жить к папе, и мы стали соседями. До её нового места жительства как раз было пять минут ходу. И я к ней стал частенько, прямо скажем, ежевечерне, приползать. В процессе этих визитов выяснилось, что граница между говном моей квартиры и раем её пролегает ровно по бывшей улице Качалова. Именно перед церковью Большого (будто бывает малое!) Вознесения, где, как многие считают, венчались литератор Пушкин и г-жа Гончарова, меня отпускала депрессуха. Соответственно, когда я шёл в обратном направлении, то сразу после Вознесения, прямо перед особняком Рябушинского (последний земное обиталище Алексея Пешкова), всё говно наваливалось на меня с новой силой. Когда же я добредал до своего подъезда, мне и вовсе становилось так худо, будто я и не был ни у какой Кати.
Таким образом, как я уже сказал, мне всё было по хуям, но никакого зла ни на кого конкретно я не держал1 и потому понимал, что надо бы устроиться на любую работу, и там тихо затухнуть, чтобы в конце концов незаметно для себя самого умереть. Да и почему, собственно, моя мама должна меня кормить, спрашивается!
Однако работа наруливалась как-то оченно вяло. В первую очередь, конечно же потому, что вялым был я сам. Поэтому-то, когда мама сказала, что наш родственник Женя Шпаков, замглавного в «Независимой газете», готов взять меня на работу в качестве корреспондента в отдел информации за 100 $ в месяц, я сразу же согласился. Опять же потому, что всё было похую.
И вот где-то в середине марта злополучного 99-го года я принёс документы в отдел кадров «Независьки», написал заявление и отдал его злобной сухонькой и, конечно же, молодящейся старушонке. Она прочитала его и к моему ужасу сказала, что я могу немедленно приступать к работе, для чего надо пройти в комнату 307, соответственно, на третьем этаже.
Я приплёлся туда, поздоровался с будущими коллегами, и тупо просидел до шести часов вечера на стуле, время от времени идиотски улыбаясь окружающим меня девушкам и отвечая им что-то скучное на вопрос, откуда, мол, я такой взялся.
Из всех девиц, с которыми мне предстояло работать, более всех мне понравилась девочка по имени Аня, полненькая миловидная брюнетка с короткой стрижкой и довольно озорными карими глазками. Сколько её помню, она всегда сидела в чатах интернета, переживая по 2-3 бурных романа в неделю. От этого занятия, которому она предавалась совершенно самозабвенно, девушка Аня отвлекалась только затем, чтобы перекурить или съездить в какую-нибудь «ментовку», ибо на нашей полосе она занималась уголовной хроникой. В «ментовках» с ней тоже случалось по 2-3 романа в неделю, но по моим наблюдениям, это меньше её развлекало, чем интернет.
Другой забавной девушкой была временно исполняющая обязанности начальника отдела некто Юля двадцати девяти лет от роду и с хорошей фигуркой, но, по-моему, слегка глупенькая, что, конечно, её нисколько не портило. Её журналистским коньком было составление «коротков», колонки сухих новостей, напизженных из информационных агенств. Ещё она умела «убирать хвосты». И, надо сказать, до тех пор, пока, спустя полтора года после описываемых событий, я не стал работать в приложении к той же «Независьке» «Ex libris», где уже сам составлял целую полосу под остроумным названием «музыка», мне казалось, что «убирать хвосты» – это поистине недосягаемый уровень редакторского мастерства.
Однако со временем я втянулся во всю эту никчёмную кутерьму. Каждый день я ездил по пресс-конференциям, митингам, спортивным соревнованиям, а то и вовсе по детским утренникам, после чего возвращался в свой отдел и в течение примерно получаса обрабатывал нарытую информацию.
Нас было человек шесть, а нормальный компьютер один. При этом был ещё один «ненормальный», кстати говоря, 286-й (так, к разговору, затеянному в предыдущей главе), и тут у меня были все преимущества, потому как работать на нём умел только я один. Моя вечная бедность на сей раз сыграла положительную роль. А то бы я, как и все остальные, часами ждал, пока Аня выйдет из интернета или пока некая девушка Катя закончит свой материал, а надо сказать, что на написание одной странички сухого информационного текста у неё уходил почти весь рабочий день.
В принципе, я благодарен судьбе за те три месяца, что я проработал корреспондентом. Я вновь научился много ходить и не уставать, а главное – засыпать без таблеток. Кроме прочего, однажды, после корпоративной пьянки, девушка Аня попросила меня её поцеловать, что я незамедлительно с нею проделал. И этот поцелуй позволил мне вспомнить, что я всё же мужчина, ибо в последний раз до этого я целовался больше трёх лет назад.
Спасибо тебя, Аня! У меня даже хуй встал.
Окрылённый этим успехом, я ровно через неделю уволился.


            16.

И всё-таки я не могу избавиться от банального вопроса, зачем мы живём. Не могу, что со мной ни делай!
И, вследствие этого, по-прежнему не могу понять, зачем я пишу. Зачем пишут другие, мне ещё более непонятно. Такие дела.


            17.

Моя мама называла это игрой в «представлёныши».
В детстве больше всего на свете я обожал качели. Я мог качаться на них часами, неизменно представляя, что я лечу на самолёте над горами, лесами, морями и реками. Эти полёты, как правило, имели весьма благородные цели. Чаще всего я летал спасать всевозможных девочек из заточения в башнях или темницах каких-нибудь злых колдунов. Я разговаривал с этими воображаемыми девочками вслух и отвечал за них сам себе. Короче говоря, я был благородный рыцарь на белых качелях. 
Но, в принципе, когда не было возможности качаться, я обходился и без качелей. Неизменным оставалось одно – представление себя не тем, кем являюсь, и не там, где на самом деле я нахожусь.
Так, например, когда в шестилетнем возрасте меня обварили кипятком, и я попал в больницу на целых полгода, я представлял, что я – красный командир, получивший боевое ранение, а больница – это, ясен пень, военный госпиталь.
Теперь, когда я уже пережил Михал-Юрича Лермонтова и пережил, соответственно, период, когда мне казалось, что я тоже пережил свои желанья и разлюбил свои мечты, я опять продолжаю мечтать и представлять себе что-то. Только теперь я представляю, что нахожусь в другом периоде собственной жизни, чем на самом деле.
Как правило, ни один из представляемых периодов моего будущего на самом деле не нравится мне. И тогда я представляю, что мне семьдесят пять лет, и наконец-то можно уже ничего не представлять, а лишь вспоминать о том, чего на самом деле со мной ещё не произошло, потому что о многом из того, что уже реально случилось, я не хочу вспоминать уже сейчас, в двадцать восемь.


            18.

Дима Широков, ныне ви-джэй канала «Муз-ТВ», с которым некогда мне довелось учиться на филологическом факультете Педагогического Университета имени Ленина, в оное время был чудовищно религиозен. Он читал православные брошюрки вперемешку с Довлатовым и Юзом Алешковским, травил армейские анекдоты и с большим юмором и истинным талантом рассказчика, который в тот период проявлялся в нём наиболее ярко, повествовал всем желающим о своих приключениях в стройбате. Иногда, особенно по дороге из института к метро, его пробивало на серьёзку, и он беседовал со мною за жизнь.
Однажды он сказал мне, что все мои беды происходят от того, что я, будучи изначально немирским человеком, всё время пытаюсь установить какие-то сложные отношения с миром, а это, мол, и неверно.
«Что тебе мир?» – назидательно риторил Дима Широков и продолжал: «Он плохой! Оставь его в покое, и всё будет нормально!»
За точность реплики я не отвечаю, слишком много лет прошло, но определённо что-то в этом духе.
Но как раз это-то у меня и не получалось. Ни тогда, ни тем пачее позже.
Не могу я оставить мир в покое, хоть он и впрямь плохой, и даже ещё хуже, чем принято думать. Но не могу я его оставить! Как же он без меня? Вдруг погибнет?
Теперь о Красивой Сказке.
Всё дело в том, что хотя у меня и нет на данный момент никаких поводов для писания, поскольку мне абсолютно всё похуй (как никогда! Ведь чем дальше, тем больше!), хотя при этом я на подъёме (вот парадокс!), я всё-таки не могу избавиться от ощущения обязанности продолжать на своём месте непрерывную, на данный момент подрывную деятельность. Что ни делай со мной, что я с собой сам ни делай, но мне нельзя оставлять божий промысел!
Хуёво у меня с деньгами, нет времени на любимое дело, которое к тому же и получается у меня лучше всего, будущее туманно, опасаюсь так же, что А не выдержит перегрузок, неизбежных при совместной жизни со мной, но... Всё-таки не могу я избавиться от чувства  ответственности за будущее этого худшего из миров. И заебал он меня донельзя, но я всё-таки что-то корябаю и, ей-богу, отнюдь не только затем, чтобы, как говорится, сохранить самого себя. Тем более, что я всё хуже понимаю, что же это означает – «сохранить самого себя». По-моему, это какая-то хуйня. Обычное стереотипное клише ненавистных 90-та%, за которым, как обычно, ничего не стоит. И вообще, мне кажется, что люди, у которых не вызывает недоумения эта конструкция («сохранить самого себя»), очень плохо, если не сказать, что совсем не, понимают, что такое время как таковое.
А я понимаю сие хорошо. И моё прошлое, равно как и настоящее – прямое тому подтверждение.
Теперь о Красивой Сказке.
Всё дело в том, что за последние 13-14 лет всех без исключения граждан нашей многострадальной кулёмы-отчизны постигло тяжёлое разочарование прямо-таки во всём, начиная с сомнений в существовании каких бы то ни было искренних чувств и заканчивая уверенностью в невозможности нормальной жизни в родной, отдельно, блядь, взятой стране, не только, простите за каламбур, при жизни, но и даже в далёком будущем.
Это произошло со всеми. И неважно, что 14 лет назад мне было 14, а теперь мне 28, и у меня просто начинается кризис среднего возраста. Я только частный случай общего дерьма.
Поскольку нет человека, о котором я знал бы больше, чем о себе самом (хотя то, что я о себе знаю – тоже только верхушка айсберга), то я снова, как и в романе «Новые праздники», хочу кое-что вспомнить и, что греха таить, влёгкую проанализировать, почему со всеми нами случилось такое говно, вместо ожидаемого благоденствия.
Ведь у каждого из меня и моих близких друзей, тех, кого я считаю «своими», всё-таки очень много общего с ненавистными 90 % человечества. Да, отличий много и они настолько серьёзны, что я по-прежнему, тем более сегодня, не имею ничего против тотального уничтожения тех, кто мешает мне быть самим собой2 , то есть гибели 90 % всех человеков2 , но ведь и общего у нас много2 .
И я точно знаю, что вначале Красивая Сказка была у всех. Потом многие не выдержали, сдались, отупели, превратились в скотов, но... вначале-то была Красивая Сказка...
Я не могу об этом забыть. Да и не хочу...
«Отсосать!», как сказал однажды Максим Горелик хамоватым секьюрити в клубе «Улица Радио», когда его стали обыскивать на входе перед началом выступления нашего «Другого Оркестра», где он в ту пору служил вокалистом.


            19.

Где-то в середине октября 1994-го года у меня в квартире раздался телефонный звонок. «Привет, Макс! Это Катя, которая живёт на метро «Аэропорт»! У нас тут вечеринка, приезжай!» – сказала моя, на тот момент недавняя знакомая, Катя Живова.
Я, честно говоря, очень обрадовался и немедленно тронулся в путь. Меня вообще радовал тот факт, что я-таки нашёл себе новую тусу, где мне действительно хорошо и относительно весело. В конце концов, мне же тогда был двадцать один год, хотя я уже и успел дважды официально жениться и ещё более официально развестись.
Когда я приехал к Кате, помимо двух уже знакомых мне людей, девушки Маши и Никиты Балашова, я обнаружил на её кухне огромное количество весьма колоритных персонажей обоих полов. Все уже были изрядно пьяны, и мне пришлось семимильными глотками их догонять, что, впрочем, вполне удалось.
Одной из тех колоритнейших особ и была катина подруга, которая впоследствие и оказалась А.
Ну, я как-то даже не знаю, что о ней рассказать. Я не могу сколько-нибудь сносно описать её облик или манеры. Просто она с самого начала показалась мне очень прикольной. Да, наверное, это самое правильное слово. По крайней мере, я всегда очень радовался, когда впоследствии обнаруживал её у Кати в гостях. Как-то от её присутствия становилось всегда ещё более весело, хотя «заумные» разговоры, которые мы так любили вести с Катей, с её приходом прекращались мгновенно, но почему-то это тоже очень радовало.
На самом деле, ни я, ни она, не допускали и мысли, что между нами что-то возможно в течение почти шести лет с момента первой встречи, но, по-моему, она тоже всегда относилась ко мне с симпатией.
   То, что мне особенно запомнилось в ней в тот день – это её мимические комментарии к её же телефонному разговору с мамой. В её ухмылках и милых гримасках, которые она строила в процессе беседы и почти клоунской жестикуляции – наблюдалась такая жизненная энергия и непосредственность, каковую до этого я встречал только в одной девушке: нашей «другооркестровской» виолончелистке Ире Добридень. Бывают такие девушки, изначально свободные от всякой левой хуйни. Бывают. Истиный крест!
Но я только двух знаю: Добридня и А. Кстати сказать, я всегда как-то полуосознанно проводил между ними параллель, хотя и с Добридней мы тоже никогда не допускали мысли о том, что между нами что-то возможно, хотя один раз это всё-таки случилось. Впрочем, я почти ничего не помню, поскольку к тому времени сел на героин, и у неё тоже был какой-то духовный кризис.
Ещё в тот вечер меня очень забавляло, что А вот-вот собиралась выйти замуж за одноклассника, что было вполне естественно для её тогдашних девятнадцати лет.
Но пиком всей вечеринки безусловно явился бенефис Никиты, о чём уместно рассказать поподробней, ибо к А это тоже имеет некоторое отношение.
Началось всё с того, что нажравшийся Никитушка, как его называла в то время Катя, по своему обыкновению вошёл в пафос. Действительно прямо-таки как в штопор. Он встал со стула, поднял в воздух стопарик и начал тронную речь: «Однажды я лежал в реанимации. Обожрался «Паркопана». Смертельная доза 10 – я съел 20 – меня откачали». И так далее. Я чуть под стол не упал, но внешне даже не улыбнулся. А потом и вовсе началась пьяная вакханалия.
Мы стали играть в карты на раздевание, вследствие чего Никита довольно быстро остался в довольно грязной футболке и довольно голубых кальсонах. Но это нам быстро наскучило, и полуодетые люди расползлись по комнатам. Мы же с Катей остались на кухне. Как собеседники мы понравились друг другу с первого взгляда и, как только подвернулся случай, с удовольствием принялись пиздеть за жизнь, попивая водочку и закуривая одну за другой.
Но открыть друг другу всю глубину пиздеца наших трепетных юных душ нам в тот вечер не удалось, потому что уже минут через пять на кухню тихо вошёл босой Никита в кальсонах и в майке. Он двигался чуть ли не на цыпочках, как бы стараясь не мешать нашему разговору и всем своим видом как будто говоря, сидите-сидите, я на секундочку. Типа, интеллигентный сосед по коммунальной квартире.
Он тихо подошёл к буфету, выдвинул ящик со столовыми приборами, вязл длинный и безнадёжно тупой кухонный нож и также тихо вышел в коридор. Уже через секунду хлопнула дверь на лестницу...
Мы с Катей, как принято говорить, недоумённо переглянулись... В этот момент я как обычно успел подумать только своё коронное «эко, блядь!» и неожиданно для себя самого резко встал, вскочил в поношенные ботинки и выбежал вслед за ним.
Вообще, как показывает дальнейшая жизненная практика, на все экстремальные ситуации я не способен реагировать чем-то более эмоциональным, чем довольно ленивым восклицанием «эко, блядь!» и, как ни странно, немедленным действием. Я вскакиваю, мгновенно принимаю решения, что-то делаю, куда-то бегу, что-то пламенно говорю, но думаю всегда только одно: «Ёб твою мать! Ну на хуй мне опять этот маразм! Кругом идиоты! Как же они заебали со своей хуйнёй!»
На улице было уже темно и достаточно холодно, от силы 5-6 градусов пресловутого Цельсия в плюсе.
Между  силуэтами деревьев я увидел пульсирующее светлое пятно. То был убегающий в ночь Никита. Я знал, что через несколько секунд он упрётся в решётку и бросился за ним. Действительно, уже пару мгновений спустя я смог рассмотреть его лучше. Этот осёл, решивший, вскрыть себе вены тупым кухонным ножом, с завидной для самоубийцы аккуратностью перелезал через ограду, стараясь не повредить себе яйца торчащими железными прутьями. Вполне логично! Ведь он же собрался резать себе именно вены!
Я почти догнал его, когда он уже спустился на землю и увидел меня. «Не подходи, сука! Зарежу!» – заорал он благим матом и побежал дальше. Я перемахнул через забор с гораздо меньшей осторожностью, но бог миловал – мои яйца так же остались целы. Однако Никита уже выбежал на освещённую улицу.
Немногочисленные прохожие в ужасе шарахались в сторону. Их нетрудно было понять. Несётся впотьмах этакое уёбище с безумными глазами, в кальсонах, босое, с ножом – и всё это безобразие происходит в октябре месяце!
Внезапно я понял две вещи: что я его всё же не догоню, и что с ним ничего не случится. И я вернулся.
У подъезда я нашёл Катю в слезах и в пальто, накинутом на плечи. Я немного поутешал её, и мы вернулись в квартиру.
Через некоторое время вернулся и Никита. Один из катиных гостей, двадцатилетний кавказский мужчина по имени Саня, от всей души хотел дать ему пизды, но Катя упросила его этого не делать.
Справедливости ради надо заметить, что у Никиты действительно появилось несколько неглубоких порезов, но только… с другой стороны руки.
Буквально в этом году я узнал, что, собственно, послужило причиной его эмоциональной вспышки. Оказывается, когда мы с Катей уединились на кухне, Никита уединился в соседней комнате с А. Там пьяная А в общих чертах пожаловалась ему на жизнь. Никита, считая себя (не понимаю до сих пор в связи с чем) героем-любовником, решил её как следует успокоить и для начала попытался её облапать. Тут моя решительная А и сунула ему кулаком в табло и сказала, что на его похороны никто не придёт. Может это в деталях было и не совсем так, но фраза «на твои похороны никто не придёт», равно как и взаимный мордобой, имели место в действительности. И это так расстроило незадачливого героя-любовника, что он решил немедленно свести счёты с жизнью. (Опять же не понимаю, что ему помешало. Впрочем, слава богу, конечно.)
В конце вечера та же А утешала по-прежнему рыдающую Катю и приговаривала: «Всё хуйня! Мы – мускулистые суки! Нам всё по барабану!»
Такова была моя первая встреча с А. И такова была тогда она сама.
После этого вечера у нас с Катей начался двухнедельный роман, как я теперь понимаю, исключительно платонического характера. Очень скоро мы друг другу надоели и на месяц перестали общаться, а потом когда Слава Гаврилов на некоторое время стал её бойфрендом, мы помирились и стали просто друзьями, но зато не разлей вода.



            20.

В академии наук
заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь.
Отчего ж он заседает?
Оттого что жопа есть.


Александр Сергеевич Пушкин.


            21.

В шестом классе школы мы с моим одноклассником Алёшей Сапожниковым увлекались двумя вещами. Во-первых, мы запускали ракеты, используя серу от спичек, каковая, как известно, вовсе не сера в смысле неорганической химии; три-четыре вида нитроцеллюзных клеёв, самым лучшим из которых был «AGO» (по-моему, это был литовский клей, изготовляемый на предприятии «Литбытхим» (Литовская бытовая химия – прямо-таки «мордовский шалаш»), на базе отдыха которого мы впоследствии отдыхали с мамой в 1987-м году), и жестяные баночки из под валидола. Когда не находился «Валидол» (а если находился, то всё его целебное содержимое немедленно безо всякого зазрения совести высыпалось в мусорное ведро), мы использовали тюбики из под зубной пасты. Но это только то, что касается двигателя. Немало мы заботились и о корпусах своих ракет. В какой-то очередной библии юных техников мы с Сапожниковым вычитали точные параметры идеального соотношения диаметра и длины – прямо, блядь, не побоюсь этого словосочетания, «золотое сечение». И дело пошло.
И были мы с Алёшей Сапожниковым друзья-конкуренты. Наш концерн назывался «Sky rockets and planes company». Было в этой компании два отделения: соответственно, имени Сапожникова и имени меня.
Были у нас и соперники (не сказал бы, чтоб прям друзья) в лице Антона Мартынова по кличке Зубыч (у мальчика действительно были очень странные зубы, по поводу чего мы, малолетние свиньи, не стесняясь злословили) и Егора Недбайло. Но их концерн у нашего, прямо скажем, хуй сосал. Мне принадлежал рекорд дальности полёта и некоторое время рекорд высоты (помнится, ракета моя называлась «Саламандра»), перебитый опять же Сапожниковым (как называлась его ракета не помню - кажется, он использовал какую-то буковку с циферкой), а Мартынову и Недбайло ничего такого не принадлежало.
Надо сказать, что мы очень круто развернулись, благодаря тому, что оба не были обделены мозгами и всё время норовили друг друга обогнать. У нас были и двух- и трёхступенчатые ракеты, и ракеты с системой спасения (своего рода спускаемые аппараты, что позволяло запускать в «космос» как тараканов, так и лягушек, которых мы потом благополучно возвращали в лоно их нехитрых семей), а Сапожников и вовсе однажды сделал модель спэйс-шаттла, которая действительно неплохо летала. Короче, мы хорошо жили. Но это только во-первых.
Во-вторых, мы тоже жили неплохо, но я о другом «вторых» хотел бы сказать.
Помимо ракет нас сказочно веселила ещё одна херь. Мы, опять же с Сапожниковым, самозабвенно рисовали научно- (а, впрочем, и псевдонаучно-) фантастические комиксы собственного, разумеется, сочинения. На большой перемене между вторым и третьим уроками, ровно в 10.10 мы начинали просмотр того, что каждый из нас накалякал накануне вечером.
Честно признаться, в отличие от Сапожникова, я никогда не умел рисовать, но мои комиксы всё же имели хождение по рукам одноклассников наравне с его. Видимо, благодаря масштабу художественного замысла. Больше там, на мой взгляд, было решительно не за что зацепиться. Так вот мы и счастливо протрубили всю первую четверть шестого класса, то бишь осень 1985-го года.
На ноябрьские праздники я уходил в несколько расстроенных чувствах, ибо впервые в жизни нахватал «трояков». Как я теперь понимаю, только потому, что педагоги все были мудила на мудиле, но тогда я этого не понимал, традиционно валя всё на себя, и невероятно печалился. Родственники мои тоже в тот период, откровенно говоря, не находились на пике своих интеллектуальных, да и духовных, возможностей и поносили меня на чём стоит свет.
На самом деле, тройки-то было всего лишь две: по алгебре и геометрии, но мой пресловутый дядя Игоряша, узнав об этом, картинно пришёл в ужас и уже прочил мне карьеру дворника, а то и вовсе уборщицы, намекая, таким образом, на то, что это, мол, пик моих возможностей. Потолок, извините. Я пытался ему возражать. Говорил, что мне эта математика на хуй не упёрлась, (в чём, кстати, был не прав, ибо математика упёрлась на хуй абсолютно всем и в особенности тем, у кого его нет. Говорю ж, педагоги мои все мудилы были!), ибо я вообще буду писателем. Но Игоряша сказал, что тогда мне придётся писать романы о жизни уборщиц, поскольку это станет единственной сферой, в которой я буду хорошо разбираться. В результате, как известно, правы оказались мы оба, и я до сих пор не могу взять в толк, что такого плохого в литературе о жизни всяко разных уборщиц. Тем паче, что все великие романы и повести написаны исключительно об этом.   
Однако, я хотел бы вернуться к теме комиксов, опосредовавшись (извините, за выражение, блядь!) через другого своего дядю, какового по сию пору зовут Серёжей.
Прямо скажем, он не был мне дядей по крови, да и сейчас не является им. Будущим летом исполнится 25 лет с тех пор, как он женился на моей тёте и именно в силу этого обстоятельства, опосредовавшись (опять же извините) через неё, стал моим дядей.
Долгое время он был моим другом. Рассказывал мне о чудесах света, о древних индейцах и гипотетических их контактах с инопланетянами, об Атлантиде, о Христе (+ – в стиле популярного тогда журнала «Наука и религия») и о многом-многом другом.
Именно этот самый дядя Серёжа научил меня вырезать из сосновой коры кораблики, именно он подарил мне мой первый и единственный фотоаппарат «Смена 8 М» (М - это очевидно «модернизированный») и моего самого любимого плюшевого медведя неестественно серого цвета.
Дядя Серёжа же впервые познакомил меня с устройством Солнечной Системы, набросав её схемку на обычном листе из детского альбома для рисования. Когда в возрасте шести лет я надолго попал в больницу, в особо грустные минуты я воспроизводил эту схему и подолгу рассматривал её, представляя, как движутся в кромешной тьме межзвёздного пространства гигантские печальные шары, – и мне становилось легче жить.
Так вот. Помню точно, это был понедельник, и была это третья декада ноября 1985-го года.
В этот день мне удалось довольно оперативно сделать уроки (скорее всего потому, что добрую половину я и вовсе торжественно выслал на хуй) и сел калякать свои идиотские комиксы. Часа через три это занятие мне наконец-то наскучило, и я приплёлся на кухню, дабы испить чайку. Там я обнаружил дядю Серёжу, который по своему обыкновению мыл посуду. (Его супруга, она же моя тётя, всегда была чем-то слишком занята. Наверное, я никогда не пойму, чем – впрочем, это взаимно.) Вот тут и произошла довольно интересная и во многом определяющая для меня хрень.
Здесь следует заметить, что в тот период мы уже не так дружили, как раньше. Во-первых, у меня был подростковый возраст, и в силу этого я был глуп, самоуверен и столь же закомплексован, а во-вторых, дядя Серёже было не вполне до меня, ибо они с моей тётей были всецело поглощены воспитанием моей двоюродной сестры Марии Сергеевны.
Тем не менее, в тот вечер он был расположен к беседе и, собственно, сам её начал. Он сказал: «Ты очень талантливый человек. Тебе обязательно надо заниматься литературой. Зачем ты рисуешь эти низкопробные (дословно) комиксы? Тебе дано гораздо больше. Нельзя разменивать талант!» – сказал мне дядя Серёжа. И, честно говоря, в самой глубине души я призадумался, хотя на её, душевной, поверхности якобы остался при своём мнении. (Подростковый возраст опять же.)
А на следующий день случился самый знаменательный вторник моей жизни. На уроке русского языка к нам в класс вошла обаятельная брюнетка лет двадцати пяти или чуть старше (не знаю) и сказала: «Айда, ребята, (недословно) ко мне в Краснопресненский дом пионеров, в литературную студию «Снегирь»! Мы будем там читать ваши рассказы и стихи, играть в литературные игры, и всё будет хорошо! Есть в вашем классе ребята, которые пишут стихи или прозу?» Я смущённо потупился (всю жизнь чем лучше других я умею что-либо делать, тем больше меня это смущает), но наша «классная» Светлана Ивановна сказала, что, де, да, мол, есть у нас такие, вот, например, Максим Скворцов.
И я туда пошёл. Руководительницу литературной студии «Снегирь», обаятельную брюнетку, звали Ирина Викторовна. Впоследствие, когда я уже изрядно подрос, выяснилось, что эта самая Ирина Викторовна – никто иная, как поэтесса Ирина Машинская.
Но в тот день выяснилось совсем другое. Прямо скажем, уже к вечеру стало понятно, что я беременна3 ...
Впрочем, это я так пошутил, а то что-то немного поднадоела мне моя же собственная спокойно-повествовательная интонация. Вот я и сморозил первый пришедший на ум пиздец, дабы вас как-то взбодрить.
Однако, вернёмся к нашим баранам. Стоило мне войти в комнату, где обосновался сей фатальный «Снегирь», как мне сразу понравилась одна девочка.
Звали её Мила. У неё были две косички, а на ногах у неё были обычные, (некапроновые и непрозрачные) колготки, и ещё она была меня на класс старше. И глаза мне её понравились. Я бы даже сказал, что про себя я назвал их удивительными.
Потом, спустя лет восемь-девять, мне ради сохранения собственного душевного здоровья, пришлось решить, что они никакие не удивительные, а просто сумасшедшие, но тогда я не думал так.
Справедливости ради, скажу, что я не сразу в неё влюбился. Нет. Я понял, что это и есть пресловутая Первая Любовь через две с половиной недели. Но когда Ирина Викторовна на первом занятии попросила меня что-нибудь принести из своих сочинений к следующему разу в качестве, как она выразилась, вступительного взноса, и я сел переделывать какую-то свою научно-фантастическую повесть, дабы уместить её в формат двадцатиминутного рассказа, то в процессе работы я уже думал, какое впечатление это может произвести на Милу.
А что касается дяде-Серёжиной сентенции по поводу разменивания таланта, то бог его знает. Иногда мне кажется, что если бы я продолжил тогда рисовать комиксы, всё могло в моей жизни сложиться иначе и, возможно, гораздо лучше с точки зрения обывателей. А иногда мне кажется наоборот. Вот.


Продолжение следует...

Для вдумчивого читателя... :)

 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"