Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Гениталии Истины | Гениталии Истины (26-30)
Гениталии Истины (26-30)
Автор: Макс Гурин(экс-Скворцов)   
15.01.2010 10:00

Для вдумчивого читателя... :)

26.

«Я так и знала! Я же так и знала!» – всхлипывая, приговаривала Алёнка, продолжая гладить бельё. «Господи, конечно, на всё воля твоя! Гы-гы-гы, – снова вздрогнула она от собственных слёз, – ну как же мне плохо-то, Господи! Неужели же тебе всё равно? Я люблю тебя, Господи! Но ведь его же я тоже люблю! Чёрт бы нас всех побрал!» И в ту же секунду она случайно наехала утюгом себе на руку. Алёнка пронзительно взвизгнула, потрясла рукой в воздухе, поморщилась от запаха палёной пластмассы и коротко засмеялась тому, насколько внимательны к ней так называемые небеса.
«Чёрт бы нас всех побрал!» – в запале богоборческой истерики снова повторила она. Порывом внезапного ветра приподняло занавеску, которая тут же зацепилась за гладильную доску. Девушка попыталась было её поправить, но именно в этот момент её правая ножка выскользнула из тапочка, она потеряла равновесие, и вся честная компания: Алёнка, утюг и гладильная доска, к неописуемой радости торжествующего Мироздания рухнула на пол.
«Любить-колотить!» – выругалась красивая кукла, заметив, что занавеска также оторвалась, а карниз беспомощно повис на одном шурупе. После этого она выключила утюг, села на пол и безудержно зарыдала.
Возможно, Алёнка проплакала бы весь день, но неожиданно к ней в форточку влетел почтальон. «Чик-чирик, – сказал он, – для Вас секретный пакет!» Она вытерла свои игрушечные девичьи слёзки и молча забрала у него из клюва зелёный конверт. «Да уж, – горько усмехнулась она – конечно, в Тайной Канцелярии всё, что хочешь, можно найти! Хоть зелёный конверт, хоть какой! Одно слово – ГДР!»
На государственном бланке было написано:



«Да уж, теперь-то, конечно, самое время, – хмыкнула сквозь слёзы Алёнка, – впрочем, знать бы, где упадёшь, соломку бы подстелил!» Она сварила себе кофе и пошла в ванную, а когда вышла оттуда и выпила уже холодный напиток, пошла в комнату, достала со шкафа гитару и постепенно запела такую песню:

Мой любимый говорил мне: «Ку-ку!
Мы будем вместе всегда, фифти-фьють!»
Говорил «iсh libidich!», говорил «I love you!»,
а теперь душа моя трепетная, будто в снегу.

Плачь, кричи, моё сердце, бей в печени колокола!
Никогда уж меня не услышит любимый мой.
Закрутилась кручина в желудке, такие дела,
но шепчу я: «Спасибо, любимый, за эту боль!»

Помнишь, как говорила тебе я «мяу» – ты «гав-гав» отвечал?
Нежной кошкой стелилась, а ты меня волком брал!
Почему? Почему уже этого не вернуть
ни сегодня, ни завтра, ни даже когда-нибудь?

Я – красивая кукла, а ты – из пластмассы майор,
и пускай лобок у меня, как коленка, или как лоб!
Лишь с тобой я узнала про трепет, про жар и озноб;
лишь с тобой поняла, что такое другой коленкор…

Не прошу тебя помнить, любимый мой, обо мне!
Если сможешь, забудь – не хочу, чтобы ты страдал!
Я нашла это Счастье, которого ты не искал.
Будь уверен, я сохраню до последних дней!

Ты забудь меня, свою девочку, коли так тебе лучше!
Больше встретиться нам никогда не представится случай.
Всё, что строила я, мой любимый, ты должен разрушить,
И последнюю песню мою, едва ли тебе стоит слушать…

Будь, что будет, любимый, а также, что было – то было!
Позабудь обо мне… чтобы я о тебе не забыла…


Да, такое вот неподдельное страдание содержала песенка печальной Алёнки. Она не знала ещё, да и не могла знать, что обе Тайные Канцелярии, как Небесная, так и Канцелярия Пиночета, посовещавшись уже окончательно определили судьбу Хелен Дранк, она же – Алёнка, она же – агент Фортуна.
До вылета второго самолёта по маршруту «Москва – Берлин» оставалось четыре часа. Это означало, что возможность последней встречи с майором исключена. На полигон она уже не успевала. Телефон же ей обещали установить только в третьем квартале.


27.

День плача начался с того, что вставший не с той лапы Мишутка вышел к себе на балкон, посмотрел на розовые рассветные облачка и подумал: «Ах, как красиво это утреннее небо! И ведь это всё опять просто так! Не пришло ещё, видимо, время, глядя, на это небо, сделать единственно верный вывод. Мне два года уже, уж более семиста дней и ночей пережил я, философичный такой себе медвежонок, но ни один из них по-прежнему не имеет значения. Не вырисовывается ни таблицы, ни линии! Как же это всё грустно!» Он не заплакал, конечно, но вздохнул достаточно глубоко; затем вернулся на кухню и стал печально чистить картошку.
В это самое время майор Парасолька подходил к КПП и медленно думал о своих неудачах: «Да-а, картина складывается нелицеприятная. Это вам не «Мишки в лесу»! Не сегодня – завтра война придёт. Постучится косматою лапой в дверь – а там и с петель! Да-а, нехорошо выходит. Взрослый человек, боевой командир, а какую-то железную дырку отыскать не могу! И выговор мне некому сделать. Да и не в личном деле тут дело! Просто не надо никому ничего! Прям, будто это я – Ваня, я всё должен решать, а он себе только знай, динозавров лепит! Эге-ге…» И он немного покашлял.
Когда Парасолька уже занимал своё место на башне, Сима проснулась в их супружеской постеле с острым желанием помочиться. Но стоило ей как следует устроиться на унитазе, тотчас же её посетила мысль о бренности всего сущего. «Странно всё как-то, – подумала Сима, – вот вроде и вагина у меня теперь есть, а что делать с ней, я не знаю. И Парасолька не знает. Надо бы с Алёнкой что ли поговорить. Но ведь она просто так не скажет. Придётся ей чем-нибудь пригрозить. Как же скучно всё это!» Тем не менее, как у всякой женщины, у Симы не расходились мысли и действия, в силу свойственной слабому полу патологической уверенности в несомненности собственных желаний и чувств. Она наскоро позавтракала и действительно отправилась к Алёнке.
Сима шла по зелёной улице и нет-нет, да поглаживала сквозь карман куртки рукоятку складного ножа. Однако добраться до Алёнки оказалось не так-то просто. Сначала она наткнулась на запертую дверь, а потом у неё и вовсе сломался каблук. Пришлось спешно возвращаться домой и переобуваться в кеды. Когда она уже почти завязала шнурки, её взгляд скользнул по трельяжному зеркалу в прихожей. На мгновение Сима даже остолбенела, а потом недоверчиво потрогала жирно намалёванную её же ярко-красной помадой надпись «Я люблю тебя. Встретимся после смерти в полдень…» Но уже в следующее мгновение девушка расшнуровала кеды. Освободившись от только надетой обуви, в мгновение ока скинула юбку и стремительно впрыгнула в тренировочные. Затем снова влезла в кеды, накинула куртку, коротко почесала пах и бросилась на зелёную улицу. Теперь она уже не шла, а бежала, и в голове у неё, будто майский жук в спичечном коробке, жужжало и подпрыгивало односложное ругательство «Сучка!»…
В тот момент, когда Сима обнаружила на своём зеркале зловещую надпись «Встретимся после смерти в полдень!», обнимательная обезьянка Тяпа как раз допила свою третью, а следовательно последнюю чашку утреннего кофе и, лениво окинув взглядом свою кухню, на мгновение задержалась на календаре. «Опять вторник!» – вздохнула она и нервно хихикнула, заметив, что настенные часы показывают ровно двенадцать. Тут и майское солнышко выплыло из-за зеленоватой тучки, как, впрочем, и зеленоватая тучка наконец проплыла мимо солнышка в сторону новой луны, то есть с запада на восток. Решительно всё в это время и в этот день буквально подталкивало жизненно активных мужчин к сбору кокосов, а их бывших и будущих женщин, соответственно, к воспоминаниям или к мечтам.
Допив кофе, Тяпа вышла на балкон и стала пускать мыльные пузыри. В процессе этого  увлекательнейшего занятия обезьянка думала о том, как же всё-таки мудро она поступила, презрев детское эгоистическое нытьё своего сына Андрюши и отправив его в детский сад, где он сызмальства научится грамотно сосуществовать с якобы подобными ему особями. И ведь действительно, болтался бы он дома безо всякого дела, торчал бы на балконе и пускал себе мыльные пузыри, а так любой котёнок или щенок его возраста одним присутствием своим в его неопытной юной жизни помогают ему постичь истину бытия, то есть ограничивают его свободу и, попросту говоря, мешают жить. И в этом, конечно, есть своя божественная логика, ибо каждая обезьяна, независимо от пола, должна рано или поздно понять, что право на беспрепятственное пускание пузырей не имеет ни одна тварь ровно до той поры, пока сей процесс не перестанет доставлять ей истинного удовольствия.
Когда в голове у задумчивой Тяпы прозвучало слово «удовольствие», перед Алёнкиным носом как раз захлопнулись двери автобуса, следующего в аэропорт. Поэтому ей пришлось достаточно тяжело вздохнуть, сесть на лавочку и открыть первую попавшуюся книгу. Первой попавшейся книгой оказался «Незнайка в солнечном городе». В принципе, вместе с «Незнайкой» в этой же книге был напечатан и «Город Солнца» Кампанеллы, но Алёнка до него ещё не добралась. После того, как Пачкуля Пёстренький представился на ресэпшене иностранцем Пачкуале Пестрини, кто-то подкрался к ней сзади и закрыл ей глаза.
– Это ты? – осторожно спросила Хелен Дранк.
– Конечно я! Кто же ещё, моя дорогая! – ответила ей Сима, – Пойдём! У меня накопилась к тебе пара вопросов. 
Хелен задумалась было о том, может ли что бы то ни было «накопиться» в количестве одной пары, и, если всё-таки может, значит ли это, что она пока ещё недостаточно хорошо выучила русский язык или, напротив, уже начинает его забывать, но тут что-то кольнуло её под самым затылком в шею, и всё погрузилось в кромешную тьму.

Однако уже через несколько секунд внутри этой тьмы послышался голос Симы. Она явно что-то спрашивала у Хелен, но на каком-то совершенно незнакомом наречии. Пока Алёнка пыталась разобрать, о чём спрашивает её Сима, в темноте зазвучал ещё один голос, более слабый и так же на иностранном языке, но на другом, чем говорила Сима. Второй голос явно что-то отвечал первому и, судя по интонациям новых вопросов и ответов, они неплохо понимали друг друга. Алёнка же по-прежнему не понимала ни слова.
Голоса продолжали возбуждённо переговариваться, а темнота постепенно стала приобретать тёмно-зелёный оттенок. Вслед за этим откуда-то сверху посыпались ослепительно жёлтые молнии, но не в виде узловатых коротких вспышек, как это обычно бывает, а в виде блестящих лент дождика для украшения какой-то немыслимой ёлки.
Раз появившись, эти мягкие молнии застывали в воздухе и начинали еле заметно вибрировать на ветру. Так что, в конце концов, девушка оказалась внутри светящейся и трясущейся клетки, подвешенной где-то в абсолютной тьме. Алёнка лизнула ближайший к ней прутик и вдруг поняла, что голос, держащий ответ, принадлежит Хелен. И тогда, перекрывая голоса женщин, незримый Парасолька трижды внятно и твёрдо повторил какое-то странное слово, а может и целое предложение: «ДиэсЫрэ! ДиэсЫрэ! ДиэсЫрэ!» И тут Алёнка почувствовала, что её чувствительное девочкино сердечко превращается в грубый почтовый конверт формата А-4, который кто-то нетерпеливо разрывает прямо посередине, чтобы вытащить оттуда сложенный вчетверо рентгеновский снимок, отпечатанный на неестественно толстой плёнке. Заглянув внутрь себя, Хелен удалось рассмотреть, что этот снимок одновременно является трафаретом незнакомого шрифта, а в его левом нижнем углу, словно гвоздём, процарапано следующее: «Алёнка: правое предсердие».
В следующий миг послышался четвёртый голос, принадлежащий уже и вовсе какой-то аппаратуре, но зато говорящий на чистом немецком языке: «Информация для пассажиров рейса № 61, следующих по маршруту “Москва – Берлин”! Ваш полёт подошёл к концу. Просим вас занять свои места, соответствующие расписанию повседневной жизни!»
И тогда все существа во Вселенной безудержно зарыдали, но каждый из них пребывал в полной уверенности, что плачет лишь он один. Когда Алёнка всхлипнула в седьмой раз, ей показалось, что её зовут Сима. Сразу после этого тьма превратилась в ослепительно жёлтый цвет, а прутья клетки неистово почернели. Кто-то подошёл к ней сзади и закрыл ей глаза.
– Это ты? – спросила Алёнка.
– Да. – ответила Хелен. – Здравствуй, Фортуна! Я – Сансара. Приготовься к последнему обороту!..


28.

Накануне Ваня и его мама посетили Священный Мосторг, и там, на втором этаже, в соответственной секции, купили для Вани достаточно строгий, но рыжеватый костюмчик, состоящий из брючек и пиджачка. Издали костюмчик даже напоминал костюм для настоящих взрослых мужчин, но при ближайшем рассмотрении становилось очевидным, что слишком крупные железные пуговки и широкий пояс на пиджачке делают его похожим скорей на мундир, да и то, не для красных командующих, а словно для каких-то врагов Чипполино, вроде принца Лимона и подобных ему кислых типов. Да и, опять же, цвет…
Потом наступило следующее утро, и Ольга Васильевна повела сына в консерваторию. Поразмыслив о том, что могло бы заинтересовать её малыша, она пришла к выводу, что «Сказки Шахерезады» господина Римского-Корсакова подойдут более всего. Да, почему-то ей казалось, что это очень яркая цветастая музыка и что подобная цветастость будет воспринята её маленьким Ваней как несомненное достоинство. Ведь чем меньше человек знает, тем более он ценит цветастость! То есть, так она полагала. Ведь было ей в то время всего лишь около тридцати лет, а, как известно, для женской души – это, в принципе, возраст отрочества.
Более всего в консерватории Ваню поразили гигантские портреты великих композиторов, внаглую развешенные по стенам. Тут было отчего замереть детскому сердцу. Ведь мальчик был маленький, а портреты большие! Поэтому со всей очевидностью выходило, что со всеми своими мыселками и чувствийками Ваня был размером, ну, в лучшем случае, с Вагнеров нос, а то и вовсе терялся в бороде вышеупомянутого Римского-Корсакова.
Когда Шахерезада приступила к рассказу о подвигах Синдбада-морехода, Ваня заснул. Ольга Васильевна поспешно заволновалась. Уж ей-то было известно, что корабль Синдбада уже через две-три минуты потерпит крушение, каковую трагедию Повелитель Цветастых Сказок господин Римский-Корсаков повелел, что было раз и навсегда зафиксировано в партитуре, обозначать оглушительным ударом в китайский гонг. Ведь будучи по природе своей морским офицером, он знал как никто, какую угрозу подчас таит в себе мёртвый штиль.
Тут, к слову, уместно напомнить, что китайский гонг – препротивнейший инструмент, способный издавать столь же пронзительный, сколь и эффективный, прямо-таки звоногул. Да-а, простым звоном, равно как и гулом, этот звук назвать невозможно. Посему, как это принято у людей, когда они, с одной стороны, затрудняются дать чему-либо точное определение, а с другой – не очень-то и хотят тратить своё время на поиски идеального слова, синтез звона и гула, в данном случае, даёт представление об этом чудовищном звуке. Конечно, скажете вы, звоногул может издавать и колокол! Да, однако в момент нанесения удара он не даёт такой скандально-высокой интонации, какая, по всей видимости, казалась Морскому-Корсакову идеально передающей всю глубину отчаяния горе-кладоискателя Морехода-Синдабада.
Тем не менее, Ольга Васильевна, лучше многих знающая, чем чреват внезапный удар в гонг на озверелом фортиссимо (а от этого не проснётся разве лишь тот мёрвый, что и после смерти не избавился от лености духа), как обычно недооценила своего дитятю. Оный дитятя глазами-то, конечно, похлопал, но никакой истерики не устроил и уж тем более не заплакал.
Ване не понравился Римский-Корсаков. Хотя история Шахерезады его взволновала. Ведь доминирование – это всегда интересно, в особенности, если решительно невозможно разобраться, кто же круче на самом деле.
По окончании концерта к Ване явилась мечта. Это произошло в процессе ожидания им собственной матушки, на неопределённое время скрывшейся в дамской комнате. Тем, кто бывал в Московской Консерватории в далёкие ныне семидесятые, надеюсь, можно не объяснять, что справить нужду для большинства женщин было целой проблемой, и удовлетворение этого, казалось бы, естественного желания требовало изрядной доли терпения и смирения перед объективным положением дел. Такая же ситуация наблюдалась и во всех без исключенья столичных театрах.
«Как было бы здорово, – думал маленький Ваня, – если бы у меня было такое невидимое оружие, которое бы бесшумно стреляло какими-нибудь маленькими отравленными иголочками и вообще было бы сделано в виде какой-нибудь совершенно безобидной вещи!» В качестве безобидной вещи ему почему-то сразу представилась стеклянная баночка из под валидола, в которой даже лежали для конспирации несколько таблеток. Ваня ярко представил себе, как огромная толстая тётя в чёрных брюках и сиреневой кофте, с маленькой бордовой сумочкой в руках, внезапно хватается за свой толстый бок и с нелепыми гримасами валится замертво на красный ковёр и катится вниз по огромной консерваторской лестнице, сбивая с ног других, таких же толстых и ужасных, тёток и их лысых пузатых спутников. Вокруг немедленно начинается паника. Все начинают кричать и бегать. Ваня же продолжает незаметно постреливать из своего стеклянного пузырька. А люди падают и падают, сбиваясь в мёртвую кучу малу под лестницей. Прибегают милиционеры, ищут убийцу, но никому и в голову не приходит, что весь этот судный кошмар устроил «невинный» шестилетний ребёнок, хлопающий своими чистыми глазками и вертящий в руках маленький стеклянный пузырёк с таблетками. В конце концов, он убивает и милиционеров...
От этих фантазий Ваню отвлекла мама, которой наконец-то всё удалось в дамской комнате. Пока они стояли в очереди в гардероб, его вниманием завладела высокая статная женщина лет тридцати с длинными распущенными рыжими волосами. На ней была чёрная водолазка и клетчатая юбка чуть ниже колен, то есть довольно короткая для конца семидесятых годов. Они с её кавалером уже получили одежду, и рыжая женщина вот-вот должна была снять туфельки, чтобы обуть сапоги.
Полагаю, ни для кого не секрет, что мальчики – это те же игрушечные мужчины, и в том, что маленькое детское сердце сладко затрепетало, и столь же сладко загудел его юный пах, конечно, не было ничего удивтельного. Рыжая уже вынула свою левую ножку из чёрной туфельки, но тут всю красоту загородила какая-то очередная толстая тётка, похожая на Ванину учительницу по фортепиано Ирэну Рудольфовну. Тогда он снова мысленно потрогал в кармане воображаемый пузырёк и подумал о том, что всё-таки иголочки – это не самый лучший вариант. Гораздо полезней и удобней было бы знать какие-нибудь волшебные слова. Ведь тогда достаточно было бы лишь прошептать какой-нибудь «мутабор», и все эти гадкие тётки, во главе с Ольгой Васильевной, исчезли бы раз и навсегда и, более того, в мгновение ока. И вообще, исчезли бы все, и не только из Консерватории, но и повсеместно повсюду! И тогда в фойе остались бы только игрушечный мужчины Ваня и тридцатилетняя красавица Рыжая.
Тогда он сказал бы ещё какое-нибудь волшебное слово, и в следующий миг она предстала бы перед ним, маленьким мальчиком, абсолютно голая, красная от стыда, со сломанной волей к сопротивлению. Ваня привязал бы её к этой банкетке, обшитой бордовым бархатом, и стал бы трогать везде, где ему хочется, а она бы только безысходно, но сладко страдала. Он взял бы её за половой член и делал бы ей «хорошо» до тех пор, пока она не обезумела бы от удовольствия…
Тем временем мама протянула ему шубу.

Этим вечером Ваня долго не мог заснуть и всё подыскивал волшебные слова, чтобы научиться уменьшать Наташу и укладывать её к себе в постель. Он бы запретил ей носить одежду и вообще, от размышлений о том, что стало бы тогда возможно с ней вытворять, у него мутилось в голове. На ночь, уже совсем перед сном, он бы связывал её по рукам и ногам, чтобы она не убежала, и прятал бы под подушку. На мгновение он задумался, как бы она ходила бы у него в туалет, но тут же решил, что заведёт ей ночной горшок.
Когда он наконец уснул, в его комнату вошла Ольга Васильевна и обнаружила на столе рисунок, изображающий огромный зрительный зал, на стенах которого развешаны гигантские портреты Павки Корчагина, Григория Котовского и Гули Королёвой.


29.

«Ну вот, теперь ты будешь пупс! – весело воскликнул экстрасенс Эйлер и принялся тереть свои жилистые руки под золотым краном. – ПрОшу, милая пани!» С этими словами он подошёл к своему сложному креслу и развернул его в сторону Хелен.
– Садись-садись, не стесняйся, – продолжал Эйлер ласковым голосом с нарождающейся старческой деребезжинкой, – стесняться надо было в Москве, моя милая. В конце концов, Германия превыше всего!
Хелен не смогла сдержать презрительной улыбки.
– Это хорошо, что ты улыбаешься! – заметил экстрасенс. – Христос тоже на кресте улыбался. Потому и воскрес. Улыбка перед смертью, как реальной, так и символической, – это от бога, детка!
– От какого такого бога? – открыла наконец рот Хелен, и в тот же миг ей туда залетела виртуальная галка в виде интимного воспоминания о Парасольке с ярко выраженным эротическим оперением.
– От бога-отца, разумеется, милая пани. Такая улыбка означает, что человек наконец-то понял, что на самом-то деле он и не жил никогда; что Господь наконец достучался до его мутного, заплывшего самоуверенной глупостью разума. И когда человек дорастает до того, чтобы понять, что он никогда не существовал; не просто делает такое интеллектуальное допущение и глупо хихикает от того, что то, что кажется ему остроумным абсурдом, всё-таки изрядно смахивает на правду, а чувственно постигает это – вот тогда-то и заканчивается бесконечная цепь его иллюзорных перерождений, и он воскресает, чтобы уже не умереть никогда, то есть умирает по-настоящему. И это большое счастье. И не всем дано испытать его когда бы то ни было. Да-да, детка, большинству уготована бездарная Вечная Жизнь без единого шанса стать хоть немного умнее хотя бы в сотой реинкарнации.
Хелен как можно красноречивей скривила левый сектор своего прекрасного ротика, но Эйлер положил на её сарказм один из своих виртуальных членов.
– Да, девочка, – улыбнулся он, конечно, чуть на иной манер, чем Христос на кресте, – у тебя ну, прямо, не ротик, а готовый деликатес!
– Эйлер, я устала. Давайте уже работать! – парировала Хелен. Экстрасенс весело крякнул и сказал: «Ну, садись!».
Хелен медленно и красиво разделась, проникновенно посмотрела ему в самые глазки и попросила сигарету. Эйлер удовлетворил её просьбу и даже погладил девушку по голове.
– У меня только один вопрос, – сказала Хелен, усаживаясь в неприличное кресло, – сколько я буду стоить в своём новом качестве?
– Всё по-честному: ровно десять советских копеек. – ответил экстрасенс. – Для тебя принципиально, где я поставлю знак качества? – спросил он, надевая резиновые перчатки.
– Нет.
– Это хорошо.
– Что хорошо?
– Да всё хорошо, милая пани. Ты не грусти. В конце концов, сколько времени займёт у тебя выполнение задания – совершенно неважно. Ведь, в любом случае, вернёшься ты завтра. А если ты сделаешь всё, как надо, уже в эту пятницу приходи ко мне на вагинофикацию! Пиночет разрешил.
– А почему только в пятницу? – как бы возмутилась Хелен.
– Потому что пятницей, милая пани, управляет Венера. Может, ты ещё спросишь, почему для вагинофикации больше всего подходит день, управляемый Венерой или почему она управляет именно пятницей? – усмехнулся экстрасенс.
– В каком месяце я буду работать? – перевела разговор на другую тему Хелен.
– Ты полетишь в минувший февраль. Запомни, управиться надо до восьмого марта! А в пятницу – милости прошу! Если, конечно, всё пройдёт хорошо. Ну… теперь пора.
Хелен послушно закрыла глаза, и Эйлер принялся выдёргивать волоски из её головы. Согласитесь, что в резиновых перчатках делать это намного удобней.
Когда он выдернул седьмой волосок, девушка впала в гипнотический транс. Когда двенадцатый – перестала дышать. Когда восемнадцатый – у неё остановилось сердце, а когда двадцать седьмой – Хелен окончательно умерла в прежнем качестве.  На тридцать третьем волоске в правом кармане Эйлерова халата что-то зашевелилось. Когда же он вырвал из головы свежеумершей Фортуны шестьдесят первую рыжую волосинку, оттуда вывалился телесного цвета пластмассовый пупс…
Эйлер снял перчатки, утёр рукавом пот со своего уже почти морщинистого лба и боязливо погладил нижнюю губу Хелен. «Да уж! И ведь действительно же прямо конфетка!» – подумал он и, протиснув палец между зубами девушки, потрогал её язык. Язык был ещё тёплый и скользкий от ещё не подсохшей слюны.
Эйлер неопределённо взглянул в пространство, и вдруг лицо его озарилось дикой улыбкой, свидетельствующей о внутреннем упоении греховностью своего внезапного желания. Экстрасенс отошёл на несколько шагов от кресла, не отрывая взгляда от временно мёртвой Хелен. Ровно четыре мгновения в нём продолжалась кровавая битва мотивов. На пятой секунде он бросился на Фортуну и… съел её рот.


30.

Ну, конечно, в Мишутке жил не один Мишутка. Сосчитать сколько их было там в точности – бессмысленно даже пытаться! Дохлый номер. Порядковый то бишь. То бишь невычислим, потому что невычленим. Неделимым Мишутка был, но не так чтоб уж прямо единым.
Другой Мишутка всегда всё знал лучше первого. Никогда не ошибался, всё предвидел и предвосхищал. Так и сейчас он опять оказался прав. Ну конечно это звонила Тяпа! Кто же ещё?
– Поехали в лес! – задорно предложила она.
– В лес? – переспросил повседневный Мишутка.
– Ну да, в лес! – подтвердила обезьянка.
– А зачем?
– Найдём зачем. Я и без тебя знаю, что для грибов ещё рано. Да и ягодки ещё зелёные все.
– Где встретимся? – спросил Мишутка.
– Ну ты же мужчина, ты и предлагай! – кокетливо пошутила Тяпа.
Внутри медвежонка целая дюжина Мишуток немедленно принялась наперебой спорить, где лучше встретиться. Наконец победил Девятый, и остальные одиннадцать были вынуждены признать его хозяином положения. «Я зайду за тобой через полчаса!» – пообещал он.
Ну, конечно, кто-то из них был абсолютно прав: в лесу было нелицеприятно и холодно. Да и вообще, стоило им окончательно решиться на эту поездку, как отвратительной сделалась решительно (же) вся погода.  В электричке Мишутка натужно шутил, Тяпа же якобы бесстрастно смотрела в окно. В какой-то, естественно, максимально неожиданный момент, она поинтересовалась так:
– Я давно хотела тебя спросить, когда ты чувствуешь, что напал на какой-нибудь след, часто ли ты говоришь сам себе «тихо… спокойно… продолжай в том же духе… спокойно… не нервничай»?
– Случается, – честно признался он и, не желая обидеть её невниманием, спросил в ответ, – а у тебя?
– Да, в общем-то, почти никогда. – ответила Тяпа.
– Зачем же тогда ты спросила? – спросил медвежонок, но уже не из вежливости, а из реальной обескураженности её внезапным ответом.
– Что ты хочешь от женщины? – парировала обезьянка и кокетливо улыбнулась.
– Чтобы ей было со мной хорошо. – нашёлся Мишутка и внутренне извинился перед самим собой за чересчур удачный штамп.
Спасибо.

Всё это было, конечно, достаточно странненько. Шёл месяц май, но под ногами шуршали листья. Среди них встречались даже серебряные и золотые, но ни один из этих металлов в Понарошкии не ценился, поэтому их мёртвая красота не восхищала, а, напротив, изрядно раздражала, как и всё создающее неудобства при ходьбе.
Вдруг небо позеленело, а трава как будто побледнела и сделалась похожа на седые всклокоченные волосья земли; воздух стал чёрным и густым, как кисель, а со всех деревьев сошла кора, обнажив ярко-жёлтые кости стволов… Тут-то седьмой Мишутка и понял, что всё это сон, но проснулся вместо него четвёртый.
На самом деле, его разбудил телефонный звонок.
– Алло. – сказал он.
– Алло, – сказала Тяпа, – поехали в лес!



Продолжение следует...

Для вдумчивого читателя... :)



 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"