Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Гениталии Истины | Гениталии Истины (22-25)
Гениталии Истины (22-25)
Автор: Макс Гурин(экс-Скворцов)   
12.01.2010 09:02

Для вдумчивого читателя... :)

22.

– А потом я просто взяла и уехала. – сказала Тяпа и закурила новую сигарету.
– Именно тогда, когда поняла, что беременна? – уточнил Мишутка. Обезьянка неестественно улыбнулась, а вслед за тем и вовсе нервно хихикнула, обнаружив до поры успешно скрываемую внутреннюю истерику .
– Да. Именно тогда и именно поэтому.
Она снова замолчала. Мишутка понимающе молчал. Лишь его глазки-пуговички скромно просили о продолжении.
– Это был вторник. – снова начала Тяпа. – В девять утра он как обычно отправился собирать бананы. Вторник ведь идеальный день для сборки бананов. Кроме того, если бананы можно собирать и в другие дни, хотя и с меньшим успехом, то, например, для сбора кокосов годится только вторник. Время, когда можно начинать добычу кокосов начинается ровно в полдень и длится только четыре последующих часа. Горе той обезьяне, которая не прекратит собирательство до четырёх.
– Почему? – удивился Мишутка.
– Потому что в течение шестнадцати недель после этого Удача будет отворачиваться от неё, и если в доме нет достаточно серьёзных запасов, то семья её практически обречена на голодную смерть. Ведь у нас, как и у людей, не принято делиться. Более того, не принято даже подавать вид, что ты замечаешь, как мучаются твои соседи, потому что тогда Удача может вернуться к наказанной Богом обезьяне до истечения шестнадцатинедельного срока, а это уже было бы богохульством. А поскольку в Африке Бог действительно есть, то обезьянку, преждевременно проявившую сострадание к своему ближнему, ожидает немедленная гибель. Её может убить молнией в ту же секунду, даже если на небе ни облачка; придавить пальмой, вырванной с корнем порывом внезапного ветра, или унести тем же ветром в открытое море, где она уж наверняка найдёт свой конец. Да и много чего может ещё случиться. Ведь Африка – это Восток Атлантики. Сам знаешь, – именно в Конго рождается солнце, от которого в полдень стонет Гавана.
– А почему именно шестнадцать недель, и что происходит потом? – поинтересовался Мишутка.
– Потому что 16 – это квадрат 4-х. Потому что кокосы можно рвать только четыре часа в неделю, а в неделе семь дней, и именно число 7 мы получаем в результате теософского сокращения числа 16. То есть, возможно, ты недостаточно хорошо меня понимаешь. Ты родился и вырос здесь, где ещё восемьсот лет назад был густой дремучий бор, по которому уже тогда в поисках мёда бродили такие, как ты. Ты – дитя другой культуры. И предки твои – это совсем не то, что мои. Вам всегда кажется, что всё зависит только от ваших усилий. Разорил пчелиное гнездо – добыл мёда, не разорил – сосёшь лапу. Когда у вас что-то не получается, вы готовы придумать любое разумное, с вашей точки зрения, объяснение, лишь бы оно подтверждало ваш тезис, что все вы сами кузнецы своего счастья. Вы даже готовы признать себя ленивыми, глупыми, сколь угодно ужасными – лишь бы объяснить себе свою неудачу. Вам и в голову не приходит, что если сегодня, скажем, вас укусила пчела, вы рухнули с дуба и остались голодными, то дело может быть совсем не в том, что сегодня утром, перед выходом из берлоги, вы замешкались в сортире и не успели к пчелиному гнезду до возвращения пчёл со сбора пыльцы, а, например, в том, что, скажем, семь поколений назад твой далёкий предок посмотрел с вожделением на медведицу из чужого леса и подумал при этом что-то вопиюще не то, или просто пару лет назад ты сам проспал один из самых важных восходов солнца в своей жизни, а если бы не проспал, то мог бы, услышав пенье какой-нибудь птицы, понять что-нибудь настолько важное, что Удача больше никогда бы не ушла от тебя. Но нет. Ты спал. А когда проснулся, начал искать разумные объяснения и, в результате, опять опоздал и опять всё понял не так. Короче говоря, собирать кокосы в любую другую секунду, кроме как по вторникам с двенадцати до четырёх – это очень плохо. Это настолько плохо, что и наказание должно быть подстать. Наказание в квадрате! В конце концов, все знают об этом, и если кто-то считает себя свободным от этих правил, то правила ему этого не прощают. Вообще, когда ты нарушаешь одни правила, не следует рассчитывать, что какими-то другими ты сможешь продолжать пользоваться как ни в чём не бывало. Ты будешь плутать в трёх пальмах, хотя раньше отлично знал дорогу; все кокосы будут уже кем-то собраны или не будут отрываться от ветвей; или же ты неожиданно вывихнешь лапу и просто не сможешь залезть на дерево. Одним словом, вариантов может быть великое множество, но, так или иначе, Бог не допустит тебя к кокосам раньше,  чем через шестнадцать недель. Если ты вынесешь это наказание, в семнадцатый вторник после твоего ослушания Удача вернётся к тебе. – Тяпа затушила бычок – Кофе будешь ещё?
– Да, пожалуй. – задумчиво проговорил Мишутка. – Можно мне твоих, с ментолом?
Тяпа кивнула.
– Знаешь, почему я полюбила его? – вдруг спросила она вызывающе. Медвежонок едва заметно засопел и, стараясь придать своему тону как можно меньше снисходительности, ответил: «Расскажи, если тебе этого хочется». Сказав это, он как можно более дружелюбно улыбнулся. Ведь это лучшее, что может сделать мужчина, когда у его партнёрши исповедальное настроение. Даже если он и медведь, как, впрочем, и тем более.
– Я полюбила его за то, – начала Тяпа, закуривая очередную сигарету, – что он всегда рвал кокосы только тогда, когда следует, хоть и всё остальное время, как и ты, – тут обезьянка прищурилась и будто пронзила его насквозь своим взглядом, не преминув сделать парочку сальто-мортале внутри его головы, – думал лишь о том, почему же это их можно собирать только по вторникам и лишь начиная с полудня.
– И что он думал об этом?
– Да ничего особенного. Просто разглагольствовал с горящими глазами, да потягивал свою текилу, как и все вы любите поступать. И однажды мне вдруг стало понятно, зачем ему была нужна я.
– ? – посмотрел на неё Мишутка.
– Я была нужна ему в первую очередь, для того, чтобы делать… запасы! Ну, из того, что он приносил. Он хотел, чтобы у него появился тыл. Чтобы однажды он смог ослушаться Бога и быть, при этом, уверенным, что не умрёт с голоду. И когда я поняла, что главное для него вовсе не я, а этот чёртов Бог, мне стало неинтересно… Тогда я и забеременела.
Мишутка сдержанно усмехнулся. Тяпа же продолжала:
– Ну что я могу поделать, если мне неинтересны глупые мужчины? Ведь только глупый мужчина делит мир на Бога и Женщину! Ты так не считаешь?
– Когда в тот вторник ты собрала вещи и исчезла из его жизни… о чём ты думала? Ты хоть сказала ему об этом? Хотя бы потом? – вместо ответа спросил Мишутка. Тяпа некоторое время молчала, а потом пожала плечами.
– Я часто думаю, – сказала она чуть медленней, чем говорила до этого, – почему все европейские медведи всё время хотят подвести весь мир во всём его пресловутом многообразии явлений, предметов и поступков под какую-то систему, пусть даже и архисложную. Я думаю об этом с тех пор, как тебя узнала, но не нахожу ответа.
– А он знает, что с тобой стало потом? Он знает, что Андрюша его сын? Знаешь ли ты о нём что-нибудь? - не унимался Мишутка.
– Знает. – Тяпа выпустила дым. – Кто-то ему рассказал. Я с тех пор с ним не встречалась. Что о нём знаю я? Говорят, вечером того самого вторника, когда я ушла, он роздал все наши съестные припасы соседям, а на следующее утро сорвал свой последний кокос и, в составе гуманитарной помощи, уехал во Вьетнам добровольцем. Не знаю, можно ли этому верить, но если это правда, то по всем законам Удача должна была отвернуться от него на 64 недели. Среда – это уж слишком! Такое карается невезением в кубе.
– Почему именно во Вьетнам? – улыбнулся Мишутка, уже не скрывая снисходительных ноток.
– Нет, ну он, наверное, понастроил себе каких-нибудь трёхэтажных теософских конструкций – в этом уж я не сомневаюсь. Тут вы все мастера! Однако я думаю, что он поступил в действующую армию, чтобы быть на довольствии. На войне можно прожить и без кокосов. Не знаю, как ему удалось обойтись без Удачи, но, говорят, он выжил, а теперь и вовсе работает дантистом где-то на Тибете.
Мишутка сдержанно хмыкнул.
– Сегодня ведь тоже вторник. – улыбаясь, заметил он. Тяпа тоже улыбнулась и даже из вежливости хмыкнула.
– Слушай, – спросил Мишутка, – а почему кокосы можно собирать только по вторникам?
– Потому что вторник управляется Марсом. – ответила Тяпа.
После этого он взял её прямо на кухне.

– А какой он был породы? – спросил медвежонок сразу после шестьдесят четвёртой фрикции.
– Он… был… макакой… – с трудом ответила Тяпа. – Оч-чень умной ма-а-какой.
Мишутка с невероятной отчётливостью вспомнил свой сон про мотоцикл с коляской. Он хотел уж было всерьёз задуматься обо всём этом, но в этот момент на него навалился оргазм. По этой же причине он не обратил никакого внимания на то, что именно в этот миг в огромной алюминиевой кастрюле с недавно закипевшей водой стали одна за другой всплывать готовые к употребленью… галушки.


23.

…И секрет их изготовления был безвозвратно утрачен, – закончил свой рассказ дядя Володя, – а теперь спать. Завтра я тебя в сад поведу. Поэтому подъём на полчаса раньше!»
Спокойной ночи. – тихо сказал Ваня, повернулся на другой бок и закрыл глаза.
Он всегда закрывал глаза заранее. Ему казалось, что если этого не сделать, то сон никогда не придёт, потому что Олле Лукойе ни за что не станет крутить свои зонты зря, то есть попусту тратить свои силы на тех, кто ещё не готов увидеть всё в настоящем виде. Пусть ими занимается весь остальной, видимый, мир, если ему, конечно, больше нечем заняться.
В эту ночь Ване приснилось, что он едет в современном быстроходном танке по бескрайней пустыне, а справа от танка, то отставая, то догоняя их вновь, бежит стадо слонов. Но это не было сафари. Слоны взялись откуда-то сами по себе (вероятно, они возвращались домой от верблюдов) и бежали за танком примерно из тех же соображений, из которых преследуют велосипедистов собаки.
В танке, кроме Вани, было ещё трое танкистов, и они всё время разговаривали о каких-то дырках, хитро перемигиваясь и хохоча во весь голос.
Потом они приехали в Дамаск, чтобы выведать секрет выплавления знаменитой стали. Впрочем, возможно, они приехали вовсе и не в Дамаск, а в древний Киев, чтобы заново овладеть утраченным ныне искусством изготовления особо прочных русских кольчуг. Тех самых, что не берёт не один меч, пусть даже и самый татарский.
В любом случае, это было неважно, – Дамаск или Киев, сабли или кольчуги, потому что во сне Ваня точно не помнил, о чём рассказывал ему сегодня дядя Володя. Он помнил только о какой-то безвозвратной потере, но что конкретно было ими утеряно, вспомнить не мог. Поэтому они разъезжали на своём танке по всему земному шару и разыскивали хоть что-то, что действительно показалось бы им находкой. Возможно, если бы они были археологами, им могло бы повезти больше, но они были танкистами, от которых на неопределённый срок отвернулась удача.


24.

«Пожалуй, пора что ли!» – приказал себе Парасолька, поцеловал сладко спящую Симу, резко встал с кровати и зашлёпал босыми пятками по линолеуму.
Уже через несколько секунд он оказался в ванной, где первым делом освободился от малой нужды прямо в раковину, после чего влез под душ, намылил подмышки, лобок и ноги между пальцами, трижды сменил температуру воды с горячей на умеренно ледяную, почти буквально представляя себе, как ускоряют своё движение внутри его тела крошечные красные шарики под струями контрастного душа. «Хор-рошо!, – радовался майор, – ух, хорошо! Сейчас кровь-то моя разгонится, как к мозгу-то притечёт, как мысли-то мои завертятся, как пойму я наконец всё про этот грёбаный мир! Ух, хорошо!»
Он вышел из ванной, наскоро вытер свой атлетический торс и уже в красных вьетнамских шлёпанцах потопал на кухню. «Что же всё-таки делать с люком? – размышлял он, машинально проглатывая последнюю третью сосиску, – вот-вот начнётся война, придут на нашу землю враги, а где бордовая кнопка я так и не знаю. А они будут злорадствовать, а потом и вовсе возьмут нас всех в плен. И Симу, наверняка, изнасилуют!» Парасолька хотел уж было встать из-за стола, но в последний момент решил съесть ещё одну сосиску, вспомнив, что Александр Васильевич Суворов рекомендовал всем своим чудо-богатырям завтракать поплотнее, а потом уже смотреть по обстановке.

В 6.59 Парасолька был уже на плацу. «Здоровеньки булы!» – сказал ему танк.
– Здорово, ТанкО! – ответил майор. – Как боевой дух?
– Согласно уставу бронетанковых войск, товарищ майор! Пункт 4.1.1. «Утро в военной части»! – отчеканил танк и бодро качнул стволом, демонстрируя свою идеальную выправку.
– Как там с пластилином? – спросил Парасолька, не переставая думать о люке.
– Порядочек, товарищ майор! Васильевне вчера зарплату выдали. Есть пластилин. Правда, оранжевый – ну так ещё и не война!
– Как оранжевый? – возмутился майор, – Они что там, в штабе, все с ума посходили? Сегодня же рапорт стану писать! Это ж они что там о себе думают! Они думают, Директивы на них не найдётся? Да я самому Георгию Константинычу Жукову на тот свет маляву накатаю, если потребуется! Совсем охамели!
– Гм-гм-гм… – сказал танк. – Поедемте, что ли, товарищ майор?
И они поехали.
Уже на подъезде к полигону Парасолька снова заговорил о штабном самоуправстве, но уже более спокойно.
– Ну ты-то хоть меня понимаешь? Понимаешь, что я-то прав? – спросил он у танка. Тот снова кивнул стволом. – Ты же ведь зелёный, значит, и пластилин должен быть зелёный! Маскировка! Понимаешь это хоть ты?
– Конечно, товарищ майор.
И они принялись маневрировать.
Где-то во втором часу дня к майору подлетел почтовый воробей в тёмно-синей пилотке.
– Чик-чирик, вам письмо, товарищ майор! – шепнул он ему на ухо и выпустил из клюва оранжевый конверт.
– Да что ж это такое! – вскричал в сердцах Парасолька. – Что, зелёный цвет вообще отменили?!. Что-то я не понимаю! Не пролетарский он что ли?
Удостоверившись, что депеша не секретная, он сунул конверт за пазуху и продолжил свою работу. «Потом почитаю» – подумал он, по всей видимости.
Вон за той высоткой лесок есть уютный! – обратился он уже к танку, – Там бы нам остановочку  сделать. Надо подрулить кое-что.
– Есть! – ответил танк.
– Едь-ка потише! – попросил майор. – Я дальше без пластилина поеду. И башней-то не верти особо, я сзади на бак присяду, почитаю чуток.
– Хозяин-барин! – весело отозвался танк.
– Не выступай, Танко! – сказал Парасолька.

Письмо, доставленное почтовым воробём, начиналось так: «Здравствуй, моя любимый! (Интересно, усмехнулся он и принялся читать дальше) Да, ты был прав (Интересно, когда это, – подумал майор, – и главное, в чём?), сложность действительно бывает двух видов. Одна плохая, мешающая постижению истины, которая всегда проста. Это такая сложность-сумбур, когда на самом деле всё просто, а нагорожен целый таки огород. И всё это для того, чтобы запутать следы или и вовсе по дурости. (ЧуднО выражается! – подумал Парасолька и хмыкнул.) Но бывает и иная сложность. Как и любая другая истина, на самом деле, это не сложность, а высшая простота, которая воспринимается как сложность только тупицами, просто неспособными к некоторым, опять же, элементарным логическим операциям. Ведь когда мы смотрим в микроскоп, мы видим ту же самую реальность, которую видим и так, но только в деталях. Поэтому вторая сложность – это, в первую очередь, сложность подробностей, тогда как первая – сложность тупых и ленивых. (Эко заворачивает! – мысленно присвистнул майор.)  Как говорят у нас в Германии, каждому своё. («Ага-а, – зевнул Парасолька, – лысому – расчёска, как говорят у нас в России. Да и у кого это у нас, в Германии?» Он заглянул в конец письма, но подпись «твоя маленькая» ни о чём не говорила ему. «Гм-гм-гм. ЧуднО!» И он снова пожал плечами.) Любимый мой («Ну вот, опять!»), пожалуйста, не забывай меня никогда-никогда! Сейчас всё сложно, страшно, да и человек всегда выбирает, где и как ему лучше, а потом уже легко придумывает сложные объяснения. Я тоже знаю всё это, и не раз так было и со мной. Только… («Что только? Ага-а, интонационная пауза» – Парасолька немного пожевал собственную нижнюю губу в знак уважения к автору и продолжил чтение.) Я хочу, чтобы ты просто знал одну вещь («Легко!» – прокомментировал майор.): что бы ни случилось; сколь ни ужасным тебе покажется то, что ты непременно обо мне скоро узнаешь; и вообще, даже если перевернётся с ног на голову весь этот мир – знай, что я люблю тебя, что ты половинка моя, и я – твоя часть. Пожалуйста, знай это, мой любимый! Знай это, несмотря ни на что! Пожалуйста, не забывай меня, хотя возможно мы больше никогда не увидимся. Знай, что я буду любить тебя даже мёртвой. И ещё одно... Я никогда никому не говорила таких слов, которые только что сказала тебе…
Твой Маленькая»
«Интересное кино!, – подумал Парасолька, – Да от кого ж это письмо-то? На Симку вроде непохоже. Не её, как его, ну этот, – стыль! И конверт оранжевый и пластилин зелёный Ванятка извёл. Германия какая-то. Одним словом, чертовщина мохнатая!» Вдруг прямо у него над головой пролетел одинокий лебедь, едва не задев крылом майорову пилотку. Ему даже послышалось какое-то странное, незнакомое слово «диэсЫре». «Это ж надо! – удивился Парасолька, – Лебедь, один, без стаи, без лебедихи, да и лопочет ещё не по-нашему. Казах он что ли, или монгол какой?»
В этот момент прогремел выстрел, и одинокий лебедь упал прямо под левую гусеницу, что было весьма прискорбно, поскольку рана его, в принципе, была не смертельной, но то, чего не сделала глупая пуля, довершил шибко умный ТанкО. Таким образом, колесо Сансары повернулось, согласно штатному расписанию. «Кто стрелял?» – хотел крикнуть майор, но тут в трёх метрах от танка разорвалась граната. «Любить их в душу! Научил на свою голову! – усмехнулся он, – Молодцы! Войну встретим не с пустыми руками!»
Как раз к этому времени они въехали в «уютный лесок».
– Глуши моторы, ТанкО! – приказал Парасолька, – Всё равно мы условно подбиты. И вообще, снимай-ка ты… гусеницы! Я сейчас буду у тебя люк искать.  


25.

Всё-таки, как ни крути, тётя Наташа была вопиюще красивой девкой. Умна, стройна, непосредственна и вызывающе улыбчива, – в особенности, когда приходили гости или друзья супруга. Впрочем, друзья супруга приходили нечасто, поскольку всё семейство Лебедевых, за исключением счастливо избежавшего сей участи дяди Валеры, ютилось в трёхкомнатной «хрущёвке», и потому Наташин муж, дядя Володя, находился в оной квартире, строго говоря, на птичьих правах.
Кроме дяди Володи, все остальные её обитатели, не считая, разумеется, Вани, неразвитая детская писька коего действительно с лёгкостью позволяла сбросить его со счетов, были женщинами.
Две из них, священная мать семейства, по совместительству – Ванина бабушка, Мария Анатольевна, да Ванина мама Ольга Васильевна – были дамы весьма угрюмые и однозначно жизнью замученные. При этом Священная Мать Анатольевна в силу возраста была этой самой жизнью уже несколько отпущена в сферу трудных воспоминаний, Ольгу Васильевну же жизнь мучила непосредственно и педантично, так что на воспоминания у неё просто не было времени. А если бы даже и было, то ничего особо хорошего припомнить бы она не смогла.
На примере Марии Анатольевны мама как-то объяснила Ване значение слова «пожилая». Ваня сразу понял и сразу озаботился этимологией. Успокоился он на том, что ярко представил себе, как тучные женщины, подобные его бабушке, грузно плюхаются на табуретку посреди кухни, прямо в процессе приготовления каких-то очередных котлеток и, тяжело вздохнув, печально констатируют: «Ох, и пожила я!..»
«Наверное, так и произошло это слово!» – подумал Ваня. Он вообще любил размышлять. Однажды они шли с мамой в Театр Зверей, когда малыш заявил, что вдруг понял, почему мужчины жмут друг другу руки.
– Наверное, – сказал он, – сначала, когда люди были первобытными, они при встрече сразу начали мериться силами или даже драться. А потом, когда становилось ясно, кто чего стоит, они уже начинали разговаривать. И теперь, в память о тех временах, мужчины жмут друг другу руки.
– Откуда ты это знаешь? Кто тебе про это рассказывал? – спросила скептически Ольга Васильевна.
И Ваня снова вынужден был заткнуться, потому что никто про это ему не рассказывал. То есть, про то, что были некогда так называемые первобытные времена, рассказывала ему, собственно, сама Ольга Васильевна, но про рукопожатия он придумал самостоятельно, поскольку книгу товарища Тейлора «Первобытная культура» ещё не была к тому времени прочитана ни одним из членов его семьи, ни говоря уж о нём самом, самостоятельно прочитавшим пока ещё только «Букварь» и «Азбуку», да и то под угрозой побоев. Поэтому тему, как обычно, пришлось закрыть.
С тётей Наташей же, напротив, всегда можно было поговорить хоть о динозаврах, хоть о пионерах-героях, и уж тем более, о мужских руках.
Так и жили они с дядей Володей в Царстве Женщин, которым неведомо кто управлял.
Между тем постепенно приближалось лето тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Семья Лебедевых засобиралась на дачу. Несколько раз Ваня даже участвовал в вылазках за большими картонными коробками, что в изобилии водились на задворках мосторгов и продуктовых. Когда коробок набралось достаточное количество, в них начали складываться вещи: одежда, посуда, обувь и даже книги. Ваня также не покладая рук трудился в этом направлении. Свои игрушки ему пришлось собирать и разбирать несколько раз, поскольку срок переезда на дачу постоянно переносился. По всей видимости, все остальные члены его семьи никуда особо не торопились. В принципе, их можно было понять. Да и Наташа ещё не сдала летнюю сессию.
В то время Ваня ещё очень любил лето. Зимы в Москве семидесятых годов были холодные и со стабильным снежным покровом, появлявшимся, как правило, строго в середине ноября и безо всяких эксцессов державшимся строго до середины марта. Уже к началу первого весеннего месяца снег чернел, а к первому апреля окончательно исчезал. Лето же было тёплым и умеренно жарким. И вообще, летом Наташа начинала носить лёгкие платья и, что особенно грело Ванино нижнее сердце – босоножки. Кроме прочего, на даче в жаркие солнечные дни, каких было абсолютное большинство, Наташа ходила в купальнике. Ольга Васильевна ходила в купальнике только на пляж, да и то в закрытом. Наташа же предпочитала узкие короткие трусики и цветасто-декоративный бюстгальтер. Стесняться ей было нечего. У неё была отличная фигура, которую она любила демонстрировать при каждом удобном случае. Но едва ли она понимала, что на всём земном шаре не было особи мужского пола, столь же пылко влюблённой в её молодое стройное тело, как её родной племянник Ваня, который любил и вожделел свою тётушку настолько чистой священной похотью, какую можно испытывать, только не зная наверняка, что именно находится у неё между ног.
Да, он не знал этого, но был готов полюбить всё, что там бы ни оказалось.


 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"