Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Гениталии Истины | Гениталии Истины (16-21)
Гениталии Истины (16-21)
Автор: Макс Гурин(экс-Скворцов)   
24.12.2009 09:27

Для вдумчивого читателя... :)

16.

Экстрасенс Эйлер, насколько позволяла его аномально длинная шея, высунул голову из дверей своего кабинета и что было силы крикнул: «Следующий!»
Из дальнего, плохо освещённого конца коридора в его сторону медленно двинулась тёмная, едва различимая в синтетическом полумраке бункера, одинокая фигура. Через несколько секунд Эйлеру удалось разглядеть, что из темноты на него наплывает не что иное, как чёрный халат, расшитый жёлтыми шестиконечными звёздами и лилиями, и заключающий в себе человеческое тело неопределённого пола. Халат подплыл ещё ближе, и экстрасенс увидел, что заключённый в него человек не отказал себе в удовольствии натянуть на голову капюшон. «Понятно, – пробурчал себе под нос Эйлер, – стало быть, это женщина».
Он открыл дверь пошире, заботливо взял халат за хрупкие плечики и легонько подтолкнул в кабинет.
Некоторое время халат молчал. Только маленькие яркие глазки неуверенно поблёскивали на дне капюшона.
– Нуте-с, что тут у нас? – участливо спросил экстрасенс и принялся ласково раздевать Симу. – Гитлер мне всё сказал. У нас всё получится, девочка… – нежно приговаривал Эйлер, завязывая Симе глаза, – вот сюда, пожалуйста. Не бойся. Здесь мягко и тепло…


Уже полчаса девушка лежала с широко раздвинутыми ногами в гинекологическом кресле. Её абсолютно гладкий  лобок уставился на занавешенное плотной чёрной портьерой окно, будто слепой котёнок, тревожно нюхающий своим новорожденным носиком  едва пробивающуюся сквозь крохотную дырочку в ткани полоску света.
«Думай о своих чувствах к Парасольке и о том, как ты ненавидишь Алёнку… То есть, – о Любви!» – сказал ей Эйлер в самом начале сеанса. С этого момента вот уже более тридцати минут в кабинете царила мёртвая тишина. Иногда Симе казалось, что она слышит, как падают на дно стеклянной колбы микроскопические песчинки. Она почему-то не сомневалась, что молчат они неслучайно, а следовательно время их молчания определяется работой какого-то механизма. Песочные часы казались ей наиболее вероятным вариантом. На двадцать второй минуте Сима почувствовала легкое щекотание у себя между ног, словно у неё там выросли крошечные волоски, чуть колышущиеся от естественного движения воздуха. Она буквально чувствовала, как там что-то растёт, как раскрываются мельчайшие поры её кожи, а внутри этих пор происходит какое-то едва ощутимое, но неуклонно набирающее силу движение. От того, как электроны вращались вокруг своих атомных ядер, Симе было немного щекотно. Она даже предположила, что орбиты этих самых атомов совпадают со внутренней окружностью пор кожи у неё на лобке и умилённо улыбнулась. Потом ей вспомнилась фрау Марта, и Сима впервые в жизни, так же как это делала она,  медленно облизала себе губу. Ей понравилось, и сразу же нестерпимо захотелось потрогать себя в низу живота. Это желание разгорелось в ней столь сильно, что на какое-то время даже вытеснило из её сознания все остальные мысли.
Но в это время экстрасенс Эйлер завёл руки девушки за спинку кресла и мягко, но прочно связал их длинным шёлковым шарфом. «Этот шарф задушил Айседору Дункан… Всё будет хорошо. Думай о Любви. Думай о своей ненависти к Алёнке» – ласково прошептал он ей на ухо. Сима простонала в ответ что-то невнятное.
– Доктор… Долго ещё? Я… я… не могу больше… – вяло проговорила она ещё минут через семь.
– Уже скоро, девочка, – ответил ей экстрасенс Эйлер, – уже скоро. Мы ждём, пока ваш Мишутка убьёт Министра Птицу…
Симе показалось, что она проваливается во что-то тёплое и живое, а всё, что окружало её до этого, в свою очередь, нежно проваливается в неё. Из этого блаженного состояния её выбил громкий торжествующий крик Эйлера:
– Свершилось!..
И в тот же миг он одним резким движением сорвал портьеру с окна. В Симин лобок ударил мощный столб солнечного света, и она потеряла сознание…

Когда девушка пришла в себя, в кабинете у Эйлера сидел, закинув ногу на ногу генерал Гитлер. Сима попыталась заговорить, но тот жестом остановил её.
«Всё прошло хорошо. Ты молодец, – похвалил он куклу, – Теперь ты знаешь всё, что тебе нужно знать. Эти знания не бесконечны, но тебя это беспокоить не будет, потому что открывать их в себе ты будешь всю жизнь. Нам остаётся ещё пара формальностей. Сейчас мы сделаем слепок твоего клитора, снимем отпечатки пальцев и отправимся в шестьдесят первый кабинет. Та у нас машина времени. Ты вернёшься в свою страну ровно за тридцать три секунды до того момента, как наши люди надели тебе на голову мешок. Дальнейшие инструкции получишь у ненавистной тебе  Алёнки. Способ овладения информацией – на твоё усмотрение».
Уже выходя из кабинета, Сима заметила, что в песочные часы насыпан вовсе не песок, а табак.


17.

«Давным-давно, много миллионов лет назад, наша планета была совсем другой и населялась совсем другими существами. А людей тогда и вовсе не было» – начала свой рассказ тётя Наташа.
Она согласилась остаться с Ваней потому, что как раз сегодня в институте давали скучные лекции, а читающие их не менее скучные лекторы были малопривлекательными мужчинами-профессорами, которые любили делать красивой Наташе поблажки. Ведь других способов завоевать её девичье расположение, принимая во внимание их бесповоротную асексуальность, у них решительно не имелось.
И не то, чтоб они рассчитывали на что-то всерьёз. Например, на то, что на ближайшем экзамене Наташа обнаружит полное незнание их предмета, и они, похотливо улыбаясь, как это делают герои X-фильмов, мягко, но недвусмысленно намекнут ей, что единственное, что она может сделать во избежание несмываемого позора – это здесь же, на экзамене, раздеться, лечь на парту и услужливо раздвинуть свои стройные двадцатидвухлетние ножки. Нет. Отнюдь. Профессора, все как один, были мужчинами взрослыми, то есть вполне окончательно примирившимися со своей ролью верных пёсомужей, ввиду очевидной необоснованности своих сексуальных претензий к молоденьким девушкам из числа своих же студенток, – то есть людьми, смирившимися с необоснованностью претензий на всё то, что принято считать истинной красотой.
Однако в паху у профессоров нет-нет, да ёкало их усталое сердце, когда девочки, подобные Наташе, с широко открытыми глазами цвета медного купороса или, напротив, чёрными, как арабская ночь, отпрашивались у них с той или иной лекции, всякий раз не забывая после своей кокетливой тирады якобы нелепо и неумело поджать свои сладкие губки. И когда профессора-мужчины в ответ на это, так же якобы, снисходительно улыбаясь, говорили что-то вроде «конечно, Наташенька, Леночка, Оленька, о чём разговор», все они чувствовали себя немного-немало пахарями на ниве Вечной Женственности, и едва ли человеколюбиво ставить им это в упрёк. Поэтому, так или иначе, сегодняшнее Наташино пребывание дома было вполне легальным, а то, что в данный момент она рассказывала своему племяннику Ване сказку собственного сочинения, было и вовсе с любой стороны похвально.
На тёте Наташе были бордовые клешёные  брючки, пёстрая блузочка с какими-то невнятными оборочками на груди; красивые чёрные волосы были собраны в пучок, открывая довольно симпатичную шейку. Она сидела спиной к их старинному пианино с подсвечниками, закинув ногу на ногу. Её правая босая ступня, таким образом, покачивалась в воздухе, а левую она поставила сверху на розовый тапочек. Другой же её тапочек сиротливо стоял рядом, покорно ожидая свою хозяйку, красавицу Правую Ножку.  Ноготки были покрыты тёмно-красным советским лаком, но, надо отдать девушке должное, в высшей степени аккуратно.
«И это время называлось Мезозойскою эрой! – весело продолжала тётя Наташа, покачивая ногой. – Мезозойская эра была очень-очень давно. Задолго-задолго до нашей…»
При словосочетании «до-нашей-эры» в Ванином воображении немедленно нарисовались огромные египетские пирамиды, верблюды, какие-то люди в чалмах, древнегреческие спортсмены-олимпийцы, Геракл и Прометей. Обо всём этом он знал от мужа тёти Наташи дяди Володи.
«… называлась эта эра Мезозойской, а та, что была до неё – Палеозойской. Людей тогда и в помине не было. И весь мир был населён огромными гигантскими ящерицами. Имя им – динозавры».
Ваня уже слышал об этом и знал, что всем им предстоит погибнуть в чудовищном космическом катаклизме.
– …и жил-был на свете один динозавр. Звали его, – тётя Наташа на секунду задумалась, – звали его Вася. Он был непохож на других динозавров. Он никогда никого не обижал и не нападал на более слабых ящеров, как поступали его сородичи. Динозавр Вася любил цветы. А, надо сказать, цветы в Мезозойскую эру были совсем другими, чем сейчас. И даже сорвать простой одуванчик, живи мы в Мезозойскую эру, было бы для нас совершенно непосильной задачей. Ведь все цветы были величиной с сегодняшние деревья, а деревья были величиной с горы и назывались эвкалиптами. Динозавр Вася целыми днями ходил по огромным лесным лужайкам…
– Каждая из которых – с современную пустыню! – подхватил Ваня. Тётя Наташа улыбнулась и, желая подыграть племяннику, округлила глаза:
– Да-а! Уж никак не меньше Каракумов, а то и с Сахару! И по этим лужайкам бродил динозавр Вася и… собирал цветы. Огромные-преогромные красивые-красивые букеты!
– Размером со стог сена! – снова встрял Ваня.
– Да, совершенно верно! И эти букеты он дарил своим друзьям-динозаврам и… маме.
Ваня непроизвольно поморщился. Ну какая, к чёртовой бабушке, мама! Убедившись, что Наташа не заметила его секундного возмущения, мальчик снова состроил заинтересованное лицо.
– Но однажды в своих поисках цветов он зашёл слишком далеко и оказался за много километров от самой дальней из известных ему до сего дня опушек. И там он и нашёл настолько прекрасные цветы, что с ними и сравниться ничего не могло! Динозавр Вася был просто восхищён этим великолепным лугом и от восторга немедленно плюхнулся на спину, что было недопустимо для динозавров, и стал смотреть в небо, вкушая аромат этих диковинных цветов. Но… это были не совсем обычные цветы, и поэтому довольно скоро он уснул крепким летаргическим сном.
– А что такое летаргический сон? – спросил Ваня из уважения к Вечной Женственности, поскольку несколько недель назад дядя Володя, Наташин супруг, уже просветил его на сей счёт, рассказав историю, вычитанную им не то в газете «Труд», не то в «Вечерней Москве» о том, как некая пятнадцатилетняя девочка в каком-то сибирском городе заснула этим самым летаргическим сном ещё перед Революцией и благополучно проспала освоение целины, всю Великую Отечественную войну, всё восстановление народного хозяйства, запуск первого спутника и даже первый полёт человека в космос. Проснулась она уже в наше время, когда все её сверстники уже давно умерли, погибли на войне или превратились в старичков и старушек, а она по-прежнему – совсем молодая девчонка, хоть ей уже и под семьдесят, – ничего о жизни не знает, ничего не понимает, смотрит во все глаза на непонятный ей мир и удивляется, как же это такое с ней приключилось.
Ваня из вежливости слушал Наташину версию объяснения феномена летаргического сна, а сам думал о её теле. Разумеется, о том, как было бы здорово увидеть её абсолютно голой и потрогать везде-везде. И чтобы она не сопротивлялась.
– И вот пока динозавр Вася спал, и случилась вся эта ужасная космическая катастрофа! И все его родственники и вообще все-все-все на свете динозавры… вымерли. Потом началась эра людей; появились древние египтяне, древние греки и римляне. А динозавр Вася всё спал и спал. Но однажды на эту опушку, где он когда-то заснул и которая за многие миллионы лет успела побывать и тайгой, и дном моря, и снова тайгой, а потом и вовсе пустыней Гоби, пришли археологи и нашли его. Они, конечно, очень удивились, что динозавр так хорошо сохранился, но вспомнили, что в природе всякое случается, и отвезли его в зоологический музей. И динозавр Вася стал спать стоя, и за стеклянной витриной. И как-то раз в музей пришёл пионер Петя, подошёл к спящему динозавру Васе и стал его разглядывать и одновременно рассказывать своим подшефным октябрятам всё, что он знал про Мезозойскую эру. И вдруг он заметил, что динозавр Вася… открыл глаза. Но Петя был очень смелым пионером и совсем не испугался, хотя его октябрята в первую секунду отпрянули. «Я тебя не выдам! – сказал Петя Васе, – я буду к тебе приходить каждый день и рассказывать тебе о мире, в котором ты теперь живёшь, потому что ты очень многое пропустил, пока спал летаргическим сном». Петя был отличником и вообще очень умным, и он тоже знал, что такое летаргический сон. Он действительно стал каждый день приходить в гости к динозавру Васе и подолгу беседовать с ним. Они очень подружились, а потом пионеры и вовсе забрали его жить к себе в живой уголок. И динозавр Вася понял, что всё было в его жизни не зря. Даже летаргический сон.
Конец Наташиной сказки получился немного скомканным, поскольку она вдруг вспомнила, что у неё сейчас убежит суп, который оставила ей сестра Ольга, чтобы она покормила Ваню. Его и впрямь пора уже было кормить, да и, к тому же, сама Наташа, несмотря на замужество, ещё не умела варить суп, но зато хорошо сознавала, что если испортить суп, приготовленный Ольгой, – скандала не избежать.
Когда они пообедали, Ваня отправился лепить из пластилина динозавра Васю. Поскольку зарплата у Ольги Васильевны ожидалась только через неделю, а слепить Васю необходимо было немедленно, пластилин пришлось счистить с пластмассовой башни танка, так как свободный пластилин закончился.
Когда динозавр Вася был готов, к нему в комнату пришла тётя Наташа и сказала, что ему пора приступать к дневному сну. Как правило, Ваня не спорил с тётей и покорно улёгся в постель. Убедившись, что всё в порядке, Наташа отправилась в ванную. Что и говорить, мыться она любила.
Ваня медленно засыпал под шум работающего душа и представлял себе голую Наташу, мысленно переводя взгляд с её восхитительных лодыжек на груди и обратно. Иногда он на несколько секунд останавливался на пупке. Мама говорила ему, что именно из пупка появляются на свет дети.
– Как же так? – не верил ей Ваня. – Ведь дырочка такая ма-аленькая!
– Она растягивается, – успокаивала его Ольга Васильевна, – да и голова у тебя раньше была куда меньше.


18.

– Э-йех! Эге-гей! – воскликнул майор Парасолька, выходя из Алёнкиной ванной в чём мать родила. Он продвигался по её малогабаритной квартире в одних лишь мохнатых тапочках в виде зелёных собачек и шумно вытирал себе спину чёрным махровым полотенцем с какими-то непонятными жёлтыми фигурками.
– Что это с тобой такое? – спросила из под одеяла Алёнка и призывно улыбнулась.
– Да правительство мне выходной подарило! Не будет завтра манёвров! Не иначе как Ванятка весь пластилин про… протерял. – вовремя поправился Парасолька. – Война на носу, а корольку хоть бы хны! У него динозавры одни на уме!
– Иди ко мне… – тихо позвала Алёнка. – Я так соскучилась по тебе.
Не знаю, конечно, к сожалению ли сие или, напротив же, к счастью, но взрослым людям не надо объяснять, что имела в виду девушка под словом «соскучилась»… Впрочем, едва ли она лукавила. Ведь её тело и впрямь соскучилось по телу Пластмассового Майора, а при чём уж тут сам майор или сама Алёнка, и насколько прочна была их связь с собственными телами – это уж пускай Мишутка какой-нибудь думает. То есть, если, конечно, считает себя вправе об этом думать. Думать о телах, не имеющих к нему никакого отношения, не утрудив себя даже спросить разрешения у их, тел, непосредственных, хоть и случайных хозяев. Пусть, пусть он думает обо всём этом, если ему наплевать, конечно, на то, что многоумная обнимательная обезьяна сохнет (и нет тут другого слова) по нему, безмозглому плюшевому медведю, вот уже третьи сутки. Пусть философствует, упрямая пушистая скотина, раз страдания близкого существа, которое, заметим тут справедливости ради, на самом деле ещё не решило, хочет ли оно связать с ним, треклятым плюшевым мудрецом, свою игрушкину жизнь, но уже плачет из-за него и рвёт своё ватное ширпотребное сердце, – пусть, пусть думает, о чём хочет, серая сволочь, если страдания Тяпы, полюбившей его всей душой, хоть и исключительно по собственной инициативе, то есть не спрашивая Мишуткиного согласия, не считает он поводом, достойным его размышлений. Пусть думает он хоть о пятом, хоть о десятом, хоть о той бездне, лежащей между числами 5 и 10; пусть думает обо всём этом хоть до двенадцатого пришествия, – только майор и Алёнка всё равно будут делать друг с другом то, что захотят их тела. А тело Мишутки так же вечно будет делать то, за что его душу давно бы следовало расстрелять. Вероятно, само его появление на свет, продолжал он свои размышления, и было тем самым Расстрелом. Ведь как же ещё верней можно убить душу, как не «подарив» ей жизнь в теле!?.
– Я люблю тебя… – прошептала Алёнка, когда к ней вернулся дар речи.

Он проснулся от того, что почувствовал её отсутствие рядом. Полежал с минуту, вглядываясь в темноту, и пошёл на кухню.
Алёнка сидела спиной к нему, уронив голову на руки. На мгновение Парасольке даже показалось, что тоненькая струйка голубоватого дыма выходит непосредственно из её макушки. Он обнял её за плечи:
– А я и не знал, что ты… – майор замешкался, подыскивая нужное слово, – гм… покуриваешь.
– Иногда. – будто внутрь себе проговорила Алёнка. Парасолька поцеловал её в затылок и стал погладил по голове.
– Маленькая моя… Грустная моя девочка… – приговаривал он и снова гладил и целовал её волосы. – Моя пластмассовая печальная девочка. Ну что с тобой приключилось, Алёнушка моя неразумная?
– Я всё знаю… – тихо сказала она и после продолжительной паузы заговорила достаточно быстро. – Я всё знаю. Совсем-совсем всё, понимаешь? Даже то, о чём сама не догадываюсь. Я не хочу! Я не хочу! Я всё знала и раньше. Я всегда всё знала. А когда меня не было на свете, всё равно был кто-то, кто знал всё это вместо меня. И так всегда всё. Только так всегда и бывает. Всё всегда так. И все всё знают. Иногда сами пытаются себя обмануть, что не знают, а потом всё равно… всё равно приходится… всё равно настаёт такой день или такая ночь, когда каждому приходится согласиться с тем, что он всё и всегда знал. Знал, как будет, как было и даже как никогда не будет. Вот что самое страшное! Понимаешь?
Алёнка зарыдала. Майор аккуратно затушил её папиросу, присел на корточки рядом со своей пластмассовой девочкой, ласково убрал растрёпанные волосы у неё со лба; с едва заметным, но исключающим сопротивленье усилием повернул её лицом к себе и внимательно посмотрел в глаза:
– Что с тобой? – спросил он шёпотом.
– Я не хочу, чтобы это кончалось… – ответила Алёнка. И вдруг с неожиданным проворством вскочила с табуретки и потянула Парасольку за собой в комнату. Они оба почувствовали, что это начинается. Их сердца бешено заколотились внутри пластмассовых тел, словно язычки внутри церковных колоколов в самый разгар пасхального звона.
Не успели майор с Алёнкой упасть на кровать, как их действительно накрыло той самой волной высшего сексуального удовлетворения, известного в мире игрушек. Они крепко-крепко прижались друг к дружке и безудержно зарыдали.


19.

Мишутка пил уже вторую чашку кофе, когда ему вспомнился сегодняшний сон.
В нём они прогуливались с Тяпой по тому самому лесопарку, где Андрюша сбил его своим детским мячом. Ему снилось, насколько он теперь мог судить, будто он идёт по дорожке, так же, как и тогда, когда это имело место в реальности, спотыкаясь о сосновые шишки, размышляя о роли Тяпы в его плюшевой жизни и о том, насколько случайны те внезапные события в наших судьбах, ведущие впоследствии к коренным переменам.
Он шёл себе по лесу и никого, как обычно, не трогал, когда неожиданно почувствовал, что он тут не один. Определённо, кто-то шёл рядом с ним. Мишутка отчаянно завертел головой, но никого не увидел. Он посмотрел себе под ноги, предположив, что этот кто-то, идущий с ним рядом, есть не что иное, как приставшие к подошвам игрушечные собачьи фекалышки или просто-напросто шишки. Но нет, с обувью всё было в порядке. «Боже мой, – подумал прямо во сне Мишутка, – вдруг это смерть моя хочет вступить со мной в диалог?» Он где-то читал, что смерть всегда находится на расстоянии вытянутой левой руки от любого из нас.
Медвежонок тревожно пошарил в воздухе левой лапкой. Вроде всё было тихо. Во всяком случае, лапка его не встретила никакого сопротивления. «Наверное, этого-то и следует опасаться!» – тут же подумал Мишутка, но шаг не ускорил, чтобы его смерть не подумала, в свою очередь, что он трус.
И вдруг, казалось бы, ни с того ни с сего, как это часто бывает во сне, он понял, что рядом с ним идёт Тяпа, и что на самом-то деле она шла рядом с самого начала – только он почему-то не замечал её. Обезьянка, казалось, тоже только что поняла, что идёт рядом с Мишуткой. До последнего момента ей тоже казалось, что она идёт по лесопарку одна, и последнюю пару минут она тоже искала кого-то, кого ощущала, но не видела рядом.
Они с Мишуткой переглянулись и невольно взяли друг дружку за передние лапки. И вот тут-то откуда-то сверху и донёсся этот спокойный чуть дребезжащий голос: «ВСЕ ВАШИ СТРАДАНИЯ ПРОИСХОДЯТ ЛИШЬ ОТ ТОГО, ЧТО ВЫ ВСЁ ПОНИМАЕТЕ ВЕРНО!..»
«Чёрт знает что такое, – подумал Мишутка уже в процессе мытья посуды, – а главное, опять непонятно, откуда в этом лесу взялась Тяпа! Что с того, что мы с ней переспали! Ведь когда она появилась в лесопарке в первый раз, то есть  в реальности, мы оба даже и не подозревали, чем всё это закончится. Да и чем, собственно, таким уж это закончилось? Ну бывает. И кому вообще от этого плохо? Живёт без мужа, сына воспитывает, – кстати, преотвратительный мальчик, – что ж ей теперь, душу себе зашить?» Он подумал ещё немного, пока отмывал сковородку с ошмётками медового омлета, а потом, прикинув, что сейчас Андрюша скорее всего в саду, всё-таки набрал её номер.
Пока звучали длинные гудки, в голове у медвежонка крутилась какая-то печальная протяжная песенка. Он уже где-то слышал её буквально на днях, но никак не мог вспомнить где. Песенка то выплывала на первый план, то уступала своё место праздным размышлениям о том, что вот ведь как странно: то, что он, Мишутка, слышит как гудок, в это же самое время Тяпа слышит как звонок; при этом он наверняка знает, что эти гудки означают звонки в квартире именно у Тяпы, а ни у кого другого – Тяпа же, слыша их, может только предполагать, с той или иной степенью достоверности, у кого это сейчас гудит в голове.
В это самое время Тяпа подумала так: «Ага! Вот ты и попался, умник! Созрел, стало быть!» После этого она сняла трубку и сказала туда «алло».


20.

– Принимая во внимание уверенность высшего руководства Восточной Понарошкии в том, что они имеют отсрочку в начале военных действий как минимум до середины июня, предлагаю считать днём начала операции «Жанна д’Арк» 29-е мая! – сказал старший пиротехник Норштейн.
– Считать… – задумчиво проговорил Пиночет. – Считать можно всё, что угодно. Можно, например, считать, что Земля – это Марс или, скажем, что Вы умны, а я глуп. Но становимся ли мы марсианами в случае утраты Луны, даже если обретаем взамен Фобос и Деймос? Нет, не думаю. – подвёл он черту собственным размышлениям.
– Насколько я понимаю, – вступил в разговор генерал Гитлер, – товарищ Норштейн опирается на данные нашей разведки…
– Которая находится под Вашим началом. – закончил за него Пиночет и, выдержав паузу добавил, – Откуда у вас эти сведения? Мне бы хотелось ещё раз послушать эту увлекательную историю.
– Сведения предоставлены нашим агентом Фортуной, которая работает в Панарошкии с 29-го января сего года. Данная информация добыта ею в процессе интимного общения с майором Парасолькой… Я бы сказал, максимально интимного. – уточнил Гитлер.
– Парасолька, Домисолька… – рассеянно пробурчал Пиночет. – Скажите мне, Гитлер, а что Вы сами знаете о «максимально интимных отношениях»?
Гитлер покраснел. Пиночету же явно пришёлся по вкусу неожиданный поворот в их разговоре:
– Ведь насколько мне известно, ваша супруга фрау Анни будет вагинофицирована только в будущем году. Или вы знаете об этом от фрау Марты?
Пиночет прищурился и, подобно удаву, всё крепче сжимающему в своих смертельных объятьях незлобивую, но окончательно обречённую обезьянку,  продолжал, постепенно замедляя темп речи:
– Ведь Конституция не является для Вас книгой за семью печатями, и Вы, должно быть в курсе, что супружеские измены караются у нас родовым проклятьем?
– Простите, – начал оправдываться Гитлер, – я не имел в виду ничего подобного. Я сказал лишь, что интимные отношения между нашим агентом Фортуной и майором Парасолькой были интимными ровно настолько, насколько, если принять во внимание, что Фортуна так же… – Гитлер на секунду осёкся, – так же, как и моя жена невагинофицирована, и Парасолька тоже принадлежит к доминирующему в Панарошкии гладколобковому типу мужчин.
Пиночет покрутил в воздухе курительной трубкой, пустил несколько неестественно круглых дымных колечек, походивших скорее на виниловые пластинки и, насладившись, воцарившейся в его кабинете тишиной, сказал:
– Я удовлетворён Вашими объяснениями, товарищ Гитлер! А теперь мне бы хотелось выслушать Вас! – обратился он к Эйлеру, который, как истинный экстрасенс, приосанился двумя мгновеньями раньше.
– Я полагаю, что 29-е мая следует признать удачным днём для начала войны.
– Ну-ка, ну-ка? – Пиночет выдвинул голову вперёд и с видом мыслителя запустил правую руку себе в волосы и озорно захлопал глазами.
– Персональное число этого дня, – продолжал Эйлер, – равняется Шестёрке. Шестёрка с точки зрения многих исследователей является числом Заземления и, так или иначе, имеет отношение к стихии Земли и зодиакально связывается со знаком Тельца, а в еврейской каббале соответствует букве Вав и так же связывается с Тельцом. Шестёрка кратна Двойке, а Двойка – это Энергия, женское начало; в семейных отношениях – это жена и мать; в христианской парадигме – это Бог-сын, то бишь Иисус Христос, а коль скоро речь идёт о Шестёрке, то всё, присущее Двойке, утраивается. Тут уместно вспомнить, что сама по себе Тройка – это не что иное, как результат взаимодействия Единицы, первоимпульса существования, и Двойки, о которой я уже говорил, да и вообще, Тройка – это всегда Результат. Шестёрка же является Тройкой вдвойне, то есть это результат, превосходящий все ожидания, и коль скоро мы говорим о победоносной войне, то победа эта скорей всего будет совершенно на новом, недостижимом ранее уровне. Возвращаясь же к тому, что сама по себе Шестёрка является Числом Заземления и отвечает за склонность к физическому труду и вообще ко всему физическому и, принимая во внимание…
– Господи! – воскликнул Пиночет, – да что ж вы всё принимаете и принимаете в это самое ваше внимание? Вы что все, с ума посходили? Через три недели война – там действовать надо, а не внимать! И как только работать с вами, с внимательными такими?! Так что вы там во что принимаете?
Эйлер молчал. Казалось, он сейчас заплачет.
– Ну-у, давайте уж без обид! – смягчился Пиночет.
– Принимая во внимание… – овладел собой экстрасенс, – принимая во внимание… Принимая… Господи! – чертыхнулся он. – Да всё же ведь просто! Шестёрка – земля – мать-земля, а мать это женщина, а цель нашей войны… Цель нашей войны – раскрытие тайны Вечной Женственности! – выпалил Эйлер.
В кабинете снова воцарилось молчание. Тут-то все и услышали, что под самым потолком всё это время отчаянно жужжит неведомо как проникшая сюда самая настоящая навозная муха, толстая и, как водится, зелёного цвета. Участники собрания безмолвно следили одними глазами за её отчаянным полётом. По всей видимости, это продолжалось бы вечно, если бы Пиночет не выхватил из ящика своего письменного стола парабеллум и не пристрелил бы бедняжку. Впрочем, она и так была обречена, как, собственно, и все без исключения существа, питающиеся фекалиями.
– Эйлер, – наконец нарушил молчание торжествующий Пиночет, – а что вы вообще знаете о войне?
Убедившись, что никто не осмелится что бы то ни было ему отвечать, он заговорил тихо и медленно, будто и в самом деле погрузившись в тяжкие воспоминания:
– Мне было семь лет, когда русские вошли в нашу деревушку Циннобер в северном подберлинье. Когда советская солдатня ворвалась в дом Ауэрбахов, дочь которых, малышка Гретхен, являлась нашей хозяйкой, я, позабытый всеми, валялся в песочнице во дворе, а моя фарфоровая мать лежала в игрушечной коляске, подаренной Гретхен на её пятилетие, случившееся накануне. Как только всё это началось, какой-то мальчишка, не старше двенадцати лет, наверное, сын полка, наступил на меня сапогом. Поэтому последующие три дня я находился без сознания под изрядным слоем песка. Когда меня откопали, всё уже было кончено. Гуттаперчевый Беовульф рассказал мне, что счёл возможным, учитывая мой юный возраст. Мою мать этот самый малолетний гадёныш, сын полка, заиграл до такой степени, что у неё откололась правая ножка. Он пытался выколоть ей глаза, но сломал об них булавку. Фарфор – это ведь вам не пластмасса! В самый разгар этого издевательства его заметил какой-то русский капитан. Он отнял у сына полка мою мать, и спрятал её к себе в вещмешок. Мы так никогда больше и не увиделись с ней. Говорят, что этот капитан увёз её в Россию и подарил там какой-то умной Маше, которая наверняка в скором времени окончательно разбила её. Ведь аккуратность не в характере русских. В наш последний разговор мать сказала мне одну вещь, которую я никогда не забуду… Самое главное, сынок, сказала она, это всегда оставаться мужчиной. Что бы ни случилось! Помни об этом. Главное всегда оставаться мужчиной. И неважно, чем наполнены твои штаны.
Пиночет замолчал. Все присутствующие как по команде расстегнули верхние пуговицы своих жёлтых мундиров, и каждый из них глубоко вздохнул. Они молчали около трёх минут, пока экстрасенс не решился сказать правду.
Товарищ Пиночет, есть ещё одно обстоятельство, говорящее за то, что начинать надо двадцать девятого.
Все вопросительно уставились на Эйлера и запустили руки себе в волосы.
– 29-го мая, – продолжал он, – произойдёт мистически важное событие, касающееся Вани и всего клана Лебедевых. Но… для подстраховки нужно исправить кое-что в феврале.
– 61-й кабинет в Вашем распоряжении. – сказал после некоторого раздумья Пиночет и сразу продолжил, – Я предлагаю считать 29-е мая окончательно принятой датой начала нашего наступления, а обсуждения – на этом законченными. Гитлер, когда будет готова к заброске ваша диверсионная группа?
– Уже готова, товарищ Пиночет! – похвастался Гитлер.
– Кто будет руководить ею на месте?
– Поручик Чингачгук, товарищ Пиночет! Опытнейший террорист, кадровый офицер, отлично зарекомендовавший себя в пражском лунапарке.
– Я хочу, чтобы он пришёл прямо сейчас. Остальные могут быть свободны! – завершил заседание Пиночет.

Уже через три минуты в двери его кабинета входил высокий статный индеец с длинной трубкой в зубах, на вид лет двадцати пяти. «Роскошный парень!» – отметил про себя Пиночет.
– Здравия желаю! – гаркнул Чингачгук, не выпуская изо рта трубки.
– Здравствуй-здравствуй, малыш… Я вызвал тебя, чтобы услышать, как понимаешь цели этой священной войны лично ты.
Чингачгук опустился на ковёр и задумался, постепенно исчезая в клубах табачного дыма. Пиночет не торопил его. Фильмы с участием Дина Рида научили его уважению к индейцам и их образу мыслей.
– Есть в небе орлы и кондоры, – заговорил наконец Чингачгук со свойственным его народу достоинством неторопливой речи, – но есть и воробьи и синицы; есть в море киты и дельфины, но есть и лосось и селёдка; есть небо и есть земля, и это не одно и то же, хоть и немыслимы они друг без друга; есть океаны, но есть пруды и озёра, хотя водой являются и те и другие. Так и целью любой войны от начала времён является достижение неограниченной власти над женщинами противника, ибо когда женщина противника становится нашей женщиной она перестаёт быть женой и матерью наших противников, но становится нашей женой и матерью наших потомков. Старая индейская мудрость гласит: «Познай женщину своего врага, и ты познаешь себя. Познай женщину своего друга, и ты поймёшь, кто твой враг». В германской национальной традиции – это всё та же борьба за овладение Святым Граалем.
Пиночет расплылся в блаженной улыбке и даже как-то подсполз под стол.
– У тебя вкусные мысли, малыш! – сказал он и дважды хлопнул в ладоши. – К завтрашнему утру ты и твои люди должны занять свои места в Центральном Универсаме. Валерий Лебедев будет в отделе игрушек в районе полудня. Ошибка недопустима. Купить должны именно вас!
Чингачгук начал медленно, словно вылетающий из бутылки джин, подниматься с ковра. Затем он взял под козырёк и двинулся к выходу. «Я верю в тебя, малыш!» – донеслось до него, когда он уже взялся за ручку двери.



21.

Сима шла по тёмному переулку от Тяпы к себе домой. Шла не просто так, а безмерно радуясь тому обстоятельству, что, как ей казалось, у неё наконец появились веские основания для самоуважения. С чего она это взяла – яснее ясного. Это Тяпа ей насвистела про то и про это и как следует поступать, чтобы любимый мужчина то-то и то-то. То есть про «кнут и пряник»; про то, что надо быть независимой и смотреть на всё с позиции, как лучше тебе самой; что надо быть лакомством, дорогим подарком, вознаграждением за упорную мужественность; ну и прочую бабскую чепуху.
И вдруг Симе показалось, что всё это чушь. И то, что говорила ей Тяпа, и то, что она сама сто раз слышала от подруг, а уж о том, чему её всё детство учила мама, надо вообще забыть и считать весь этот бред нелепым сном, недоразумением и курьёзом. «Да мало ли какие мысли приходят в голову тем, кто, в сушности, и жизни-то настоящей в глаза не видел; кому просто и тупо повезло, а ещё более глупые существа поспешили проникнуться к ним уважением, потому что испытывать хоть к кому-либо чувство глубоко уважения их органическая потребность! Это же свойственно всем отпетым тупицам в той же степени, в какой разного рода “умникам”, не нюхавшим пороху, свойственна врождённая наглость, которая, впрочем, как известно, берёт города!» – неожиданно подумала Сима.
Впервые в жизни её внутренний голос заговорил столь гладко и чётко, и хотя эти её новые размышления по-прежнему не содержали в себе ровно ничего умного – всё же это было большим прогрессом. На мгновение ей даже показалось, что у неё внутри завёлся кто-то ещё или же, напротив, она сама завелась в какой-то другой вселенной, сами условия существования в коей позитивно влияют на связность внутренней речи. «Чего-то я совсем как Мишутка стала! Так, чего доброго, и сбрендить недолго!» – подумала Сима. И тут её окликнули с помощью необычайно громкого произнесения слова «девушка». Кричали с акцентом, но доселе ею не слышанным. «Во всяком случае, едва ли это грузины!» – успокоила сама себя Сима и обернулась.
 Перед ней стояли три дюжих молодца, одетых с несвойственными местным мужчинам вкусом и аккуратностью.
– Простьитте пошалуйста, ви не подскажьете, как пратти к кинотьятру «ИльЮзьон»? – спросили они.
– Сначала вы должны сделать три последовательных поворота направо. То есть до первого светофора – прямо, потом направо и снова прямо, до следующего светофора. Там снова направо и снова прямо. Когда вы пройдёте примерно такое же расстояние, как от меня до ближайшего поворота, то есть до ближайшего светофора, вы снова увидите светофор. После него вы опять свернёте направо и пройдёте ровно половину расстояния между первым и вторым вашим поворотом, то есть между первым и вторым светофором. Там, по левую руку, вы увидите огромную светящуюся вывеску «Прачечная». Вам нужно войти во двор этой самой прачечной, во вторую арку по ходу вашего движения. Справа от вас будет такое крылечко из синего кирпича, а чуть впереди ступенчатый же спуск в цокольный этаж. Вот это и есть кинотеатр “Иллюзион”!» – закончила Сима и внимательно посмотрела в центр переносицы наиболее симпатичного иностранца.
Мужчины горячо поблагодарили её и удалились в ночь. Девушка долго смотрела им вслед, лаская взглядом ягодицы то одного, то другого, а голове у неё, будто муха в банке, билась, обречённая так и сгинуть в девичьем черепе странная, но сладкая катавасия: с козла молока – молока хоть с козла – с козла хоть молока – хоть козла молока – молока хоть от козла – хоть козла с молоком – хоть и пахнет козлом – хоть и пахнет козлом молоко – хоть и несёт молоком от козла – хоть и пасёт от козла молоком – я хочу его молока! – я хочу молока с козла!!! -  Я хочу молока козла!!!!! – Я хочу молока только этого козла!!!!!!! – Я хочу молока именно этого козла!!!!!!!!!! – Я хочу именно молока этого именно козла!!!!!!!!!!!! – Во всяком случае, пока…
Она ещё раз с пристрастием оглядела удаляющихся иноземных мужчин и заметила, что один из них тащит за собой по земле пустой пыльный мешок. Её новорожденные сосцы медленно напряглись. Сима просунула руку себе под блузку и сначала только робко дотронулась до своей новоиспечённой груди, но уже в следующий миг принялась неистово крутить свой левый сосок, не в силах более противостоять этой всепоглощающей жажде самопознания. На седьмом обороте у неё как-то странно ёкнуло сердце, будто она проглотила крошечную, но тяжёлую гирьку. «Господи, какая же я дура!» – воскликнула Сима и побежала на КПП.
Пока она бежала, её внутренний голос, напротив, неторопливо говорил следующее: «Ни для кого не секрет, что если мы хотим успеть куда-либо вовремя – это вовсе не означает, что нам и в самом деле есть куда торопиться. Но… – внутренний голос как будто задумался, – кажется, это не тот случай!»


 

Комментарии  

 
0 # Niskfereeveceug 2014-03-27 04:26 viagra,viagra online,viagra online without prescription,vi agra generic,viagra prices,cialis price,cialis,ci alis online,buy cheap cialis,cialis daily,
 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"