Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Гениталии Истины | Гениталии Истины (1-3)
Гениталии Истины (1-3)
Автор: Макс Гурин(экс-Скворцов)   
14.11.2009 16:23

Для вдумчивого читателя... :)

1.

В принципе, Мишутка был вполне себе пригожей игрушкой. Но вот кожа – да: кожа серая была. Откуда он взялся такой? Из какого Мосторга
Впрочем, Мосторг был известен. Ведь нам всем, если как следует покопаться у нас внутри, известно нечто безмерно важное, но неизменно представляющееся полной безделицей остальным. Нет, Ваня, конечно, его и таким любил.

(Ваня – это так, на минуточку, мальчик-хозяин.)
Возможно, что даже напротив – плюшевая серая шёрстка, в первую очередь, и обуславливала любовь Вани к Мишутке, то есть, цвет плюша, в плане разжигания детской страсти к объектам собственного воображения, был наиболее выгодным Мишуткиным наследственным признаком. Чувствую, назревает вопрос, и отвечаю немедленно «да»! Да, несмотря на то, что Мишутку, да и не его одного, конечно, всегда с лёгкостью можно было потрогать, а то и  переложить из коробки с игрушками на антресоль или и вовсе уложить с собою в постель, – нет... Всё-таки он был лишь одним из многих атрибутов Ваниного внутреннего мира. Хотя и (примерно раз в две-три недели) атрибутом любимым. То есть, прямо скажем, творя Мишуткину душу (с точки зрения любого уважающего себя дяди Коли – воображаемую), Ваня, естественно не размышляя об этом в подобных терминах, занимался созданием объектов (до некоторой степени независимых) в рамках своего дошкольного сознания. То есть был наш Ваня натурально немного-немало локальный Господь. И ведь правда! Душу Мишутки творил он буквально из ничего. В качестве «ничего» в его случае выступал серый плюш, свёрнутый в причудливой форме, напоминающей медвежонка. Для пущего сходства к тому месту, которое более всего напоминало медвежью голову были пришиты круглые маленькие пластмасски, напоминающие, в свою очередь, глазки и носик. На пластмасске, символизирующей носик, имелось два углубления, по всей вероятности, призванных напоминать ноздри.
Мишутка был славный. Ваня его любил. Особенно ему нравилось раздвигать игрушечные плюшевые ягодицы и всякий раз поражаться, какая же там гладкая и нетронутая временем шёрстка. Ведь за пару лет эксплуатации, что и говорить, рабочие поверхности уже несколько выцвели. Попка же по-прежнему оставалась столь же прекрасной, как и в первый день его жизни.
Животик у Мишутки был жёлтый. Потому что пыльный. То есть, когда остальная шкурка Мишутки была ещё такой же нежно-серой, какой навеки осталась в попке, животик его был белым.
И тем не менее, кроме Вани, Мишутку не любил больше никто. Ни кукла Сима, ни обезьянка Тяпа, ни её сын Андрюша – одним словом, никто. В особенности, именно Сима.
У неё было две серьёзных и принципиально неразрешимых проблемы. Во-первых, у неё не было вагины. А во-вторых, не было грудей. Даже сосков. И что самое ужасное, при всём при том, то есть при полном отсутствии самого главного – она всё-таки была женщиной. То есть, созданием до нельзЯ истеричным, ранимым, тонко чувствующим, склонным  к нервным припадкам и обморокам, время от времени грязно ругающимся, ищущим поводов для ссоры, плаксивым и дьявольски привлекательным.



У неё имелся хахаль. Пластмассовый Майор Парасолька. Он был танкистом, и у него тоже были проблемы. Во-первых, он был лишён не то что возможности – но и всякой надежды на то, чтобы хоть когда-нибудь оказаться внутри своего танка, потому что у танка… не было люка. Майор Парасолька вечно воевал, стоя на башне. Танк же вечно шатало-мотало из стороны в сторону и нет-нет, да подбрасывало на каких-то разноцветных брёвнах, а то и вовсе на оловянных коллегах майора. Всякий раз он удерживался лишь потому, что стоял по щиколотки в какой-то вонючей клейкой массе неопределённого цвета, которая, как он слышал, по науке называется пластилином.
Поскольку у него не было полового члена, влечение, которое он испытывал к Симе, было хотя и сильным, но весьма неопределённого свойства, что и было его второй проблемой. Однако то, что его правая рука всегда крепко сжимала красное знамя, он интуитивно считал своим плюсом и, скорее всего, был в этом прав.
Сима тоже считала себя неравнодушной к Пластмассовому Майору. Ваня иногда разрешал ей бегать встречать его на КПП. Когда ему хотелось сделать Парасольке приятное, он снимал с Симы одежду, чтобы она ждала своего героя обнажённой. Симу это повергало в такое смущение, что у Вани иногда случалась эрекция, что по молодости лет ставило в тупик его самого. В такие моменты он начинал напряжённо думать (конечно, не находя ответа), что заставляет его раздевать эту безмозглую куклу – желание доставить удовольствие Парасольке или же то смущение, которое она испытывает, оставаясь голой.
Об этом он иногда говорил с Мишуткой. Однако, пусть сокровенный смысл их разговоров останется тайной. Тайной Мишутки и Вани.
За эту тайну Мишутку и не любили другие игрушки. Нет, не то, чтобы ненавидели, а просто не испытывали к нему симпатии. Как-то не приходило им в голову, что его тоже можно любить. В принципе, у него действительно не было ни танка, ни знамени.
Зато… у него был Ваня. Ване было не то пять, не то шесть, и он был вполне себе умненький мальчик.


2.

Ровно через год после того, как у Вани поселилась обезьянка Тяпа, у неё родился сын: обезьяныш Андрюша. Животик Андрюши был рыж и вельветов. И ещё, в отличие от Тяпы, у него был хвост, да к тому же коричневый.
От кого Тяпа нажила Андрюшу, было неведомо никому. Однако факт оставался фактом: Андрюша родился, явился в этот мир, занял-таки свою нишу в хрущёвской трёшке и, соответственно, в ваниной голове.
Учитывая тот факт, что Тяпа была преподнесена Ване бабушкой на день рождения в качестве именно что «обнимательной» обезьяны, в этом не было ничего удивительного – мало ли, кого она там «обняла». В конце концов, в её игрушечной жизни было немало минут, когда она была предоставлена сама себе.
«Обнимательной» же прозвали её потому, что когда любой желающий Ваня, или там какой-нибудь Вася, резко прижимал её к себе, её плюшевые передние лапки как-то сами собой обхватывали шею прижавшегося к ней мальчугана. И в этом, право слово, она нисколько не отличалась от любой другой женщины.
Как только Андрюша родился, то есть был преподнесён Ване на очередной его день рождения той же бабушкой, то есть той же Тяпой, которая якобы его родила, Ваня схватил его за коричневый хвосток и прибежал в комнату к своей тёте Наташе с криками: «Ура! Наташа! У Тяпы сын родился! Я теперь уже дедушка!»
Наташа была весьма симпатичной девицей двадцати двух лет отроду, и уже почти год как рассталась с девственностью. Она сразу заметила, что у Андрюши хвост есть, а у Тяпы – нет, и сразу сказала, что это, наверное, в папу. Ваня любил Наташу. Она была стройная и высокая. И иногда даже рассказывала ему сказки. Мастурбировать он тогда ещё не умел и вообще чётко, в деталях, ещё не знал, чем женщины отличаются от мужчин (ведь у куклы Симы не было ни грудей, ни вагины), но иногда перед сном долго представлял себе голую тётю Наташу. Особенно ярко Ваня представлял себе её груди (однажды он их случайно мельком увидел) и ноги (ноги его интересовали особенно). Наташина вульва в его воображении выглядела нерезко, хоть он и знал, что у взрослых там растут волосы. Однако ему и в голову не могло прийти, что у женщин нет члена. В своих неопытных детских грёзах он всё время интуитивно тянул туда, в низ Наташиного живота, свои шаловливые ручки, но зачем – этого он объяснить бы не смог.
Ванин чуть не игрушечный член напрягался и чуть не лопался от невнятного напряжения, но что с этим делать, мальчик тогда и ведать не ведал. Так и не испытав удовлетворения, утомлённый воображаемой голой Наташей, Ваня постепенно, незаметно для себя, засыпал, обняв своего Мишутку.

В тот же день, когда Тяпа разрешилась от бремени, Ване подарили заводные качели. Но покачаться на них ему  было не суждено…
Во-первых, они были очень маленькими, а во-вторых, на них было кому качаться и без него. Единственным существом, каковому сие дозволялось, была средних размеров пластмассовая Алёнка. Одета она была в очень короткое платьице в синюю клеточку, и оное платьице, к неописуемой Ваниной радости, с лёгкостью снималось с неё.
Вагина у Алёнки, конечно, тоже отсутствовала, но вот некоторые выпуклости в области грудной клетки – это да, тут всё было при ней. Да и вообще, фигурка у неё была получше, чем  у Симы, хотя и Сима была девочкой что надо.
Поначалу, когда Алёнка только к ним въехала, Сима забеспокоилась, – а  не разлюбит ли её майор Парасолька! Но волнения эти были до некоторых пор напрасными: главным интересом в жизни Парасольки оставался танк.
Симу это вполне устраивало. У танка тоже не было ни грудей, ни вагины. И что самое главное – он не был женщиной даже в душе. Он был оружием. Игрушечной смертоносной машиной. И душа его оставалась загадкой даже для Парасольки – ведь у танка не было люка…


3.

Спору нет – конечно, человек может привыкнуть ко всему. Но чем страшнее и противоестественнее то, к чему он вынужден привыкать, тем невыносимее становится его повседневная жизнь, и тем менее остаётся он человеком.
Так, например, в то время, как у танка не было ни одного люка, у Пластмассового Майора было их целых шесть, и пять из них работали на приём, а четыре из этих пяти – на приём исключительно. И лишь один, шестой, работал только на выход и то, вследствие одной лишь Парасолькиной гетеросексуальности. И в эти его четыре-пять люков постоянно что-то проникало безо всякого его разрешения и, прямо скажем, желаниям его вопреки.
Так, Парасолька предпочёл бы не замечать, с каким неподдельным интересом, если не сказать, с вожделением, Алёнка поглядывала на древко его красного знамени, ан нет – эта визуальная информация так же нахально проникала в него. В конце концов, майор, наверное, смог бы со временем привыкнуть к Алёнкиным нарочитым поглядываниям, если бы опять-таки уши его могли бы не слышать возмущённых повизгиваний Симы. Но уши слышали, глаза видели, а правая рука продолжала сжимать древко красного знамени.
Почему Сима позволяла себе столь несдержанное поведение? Она и сама не знала. Ведь номинально она была безмозглая девочка. Нет, конечно, и глупой её никак нельзя было назвать, однако безмозглой она всё же была.
У игрушек, у них ведь как-то всё по-другому. Нет у них мозга – ни спинного, ни головного. Ум там, душа, память, интеллект есть, а мозга нет. Увы.
Поначалу, в те, прямо скажем, уже нередкие вечера (ибо Ванино либидо росло вместе с ним), когда Сима вынуждена была встречать своего майора в голом виде, девочка, испытывая известное смущение, не решалась скандалить. Но поскольку одежду ей разрешали носить всё реже и реже, а Алёнка раздражала её всё больше и больше, она постепенно привыкла и стала истерить, что называется, по первому побуждению. Не слышать её Парасолька не мог. Выбор его состоял лишь в том, отвечать ему ей или нет. Как правило, он молчал, да, нервно катая за щеками язык, знай себе, чистил своему танку ствол. Танк любил, когда ему чистили ствол. Лишь когда майор, по его мнению, слишком увлекался, он позволял себе еле слышно выпускать газ. Таким образом, танк давал Парасольке понять, что ему щекотно.
Или вот женские пятки! Будучи внимательным, но вместе с тем весьма ещё социально несостоятельным мальчиком, регулярно совместно со странною мамой своей посещающим женские отделы обувных магазинов, а если повезёт, так и пляж, Ваня довольно быстро уяснил для себя, что они (то бишь, пятки) бывают всего двух видов: либо ближе к розовому, либо – к жёлтому цвету. (Здесь и далее под пятками понимается ступня в целом.)
Как-то раз, будучи принуждённым своей бессмертною бабушкой, некогда подарившей ему ту самую «обнимательную» Тяпу, к абсолютно бессмысленному с его точки зрения времяпрепровождению в окрестностях магазина «Галантерея» в ожидании того счастливого мгновения, когда стоящая в километровой очереди эта самая бессмертная бабушка купит таки десяток рулонов туалетной бумаги, Ваня забрался на уже почерневший от весны, но всё ещё прочный сугроб и прочёл всем желающим и не желающим этого слышать прохожим лекцию о природе женской сексуальности. Построена эта лекция была, само собой, по канонам только что читанных впервые своими собственными глазами «русских народных сказок», и потому наиболее часто повторяющейся словоконструкцией была следующая: «Да, товарищи, босые женские ножки…»
Следовавшее за «ножками» «бу-бу-бу» было различным, но слово «ножки», равно как и «женские», повторялось не реже двух раз в минуту.
Как выяснилось, оратором Ваня оказался от рождения превосходным, поскольку вокруг него довольно быстро собралась довольно-таки толпа. Ближе всех к новоиспечённому Троцкому стояла, восхищённо всплёскивая руками, дама лет тридцати в среднестатическом «совковом» пальто. Всплёскивая руками, дама лет тридцати, по всей видимости, думала так: «Ах, какой забавный малыш! Совсем как мой младшенький!»
«Забавный малыш», заметив восторженный взгляд взрослой девочки, думал со всей скучной невнятно-мужской однозначностью следующее: «Интересно, какие у неё окажутся ножки, если она… скинет сапожки?» То есть это такой себе был вопрос. Разрешиться же ему тогда было не суждено, как, впрочем, и никогда, ибо слишком быстро в тот день всем повезло с туалетной бумагой.


 

У Вас недостаточно прав для комментирования этого материала

 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"