Актуальная литература, поэзия, проза, новости культуры,| Тайнинка.ру

Homepage | Действующие лица | роман
Действующие лица | роман
Девушка из Лос-Анжелеса
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 12:02
Что там еще на улицах Лос-Анджелеса?
М.Скворцов.
                                                           
И еще следующая мысль: "ВСЕ НИЖЕИЗЛОЖЕННОЕ ЛОЖЬ".
Вот и Ескоффи говорит, ты, Никамурито, патентованный лжец. И это еще хуже, чем мысль, это какое-то откровение небожественное. Уютное такое, для внутреннего пользования. Ескоффи человек вычурный, но прямодушный. Вся его жизнь есть череда пронзительнейших откровений. "По панковски надо жить, по панковски!" - говорит Ескоффи, и доказательства, и обоснования к тезису для него, что корове седло. Вот он чешет через клумбу с календулой, оставляя за собой грязные вмятины в оранжевом ковре, и какое нужно еще доказательство его правоте, когда фасад  физиономии украшает такая буратинообразная улыбка. Если он улыбнется чуточку шире, то верхняя половина его головы попросту отвалится. Извиняйте, уж такие мы плагиаторы. Ескоффи внемлет голосу. И если голос посылает его за водкой, под юбку, или по направлению к какой-либо географической абстракции (например, на хрен), то Ескоффи движется с целенаправленностью крылатой ракеты к означенной точке, и нет преград на его пути, и атрофировался орган, которым лгут в его организме.
 
  Бедный Никамурито, у тебя железа, изрыгающая ложь, развилась до того, что нижним своим краем уперлась в селезенку, а верхний её кончик щекочет вечно черепную крышку, остальные органы жмутся к ребрам, как бедные родственники. События же, они как бляди, или как корнеплоды, от времени сморщиваются и теряют питательность. Оттого и приходится, балуясь лекцией о судьбе "Титаника", добавлять раз от раза по пятьдесят метров к длине его палубы. Зреет на глазах Кава Никамуро Сюдзей, большой любитель загнуть бодягу про чудовищ глубин, и параллельно растет под водой милый его сердцу корабль. И когда в кругу друзей и домочадцев разразится в последний раз Никамурито, он же Кава, он же Кава Никамуро Сюдзей, если кому угодно, сказом о гениальном потонутии, выросший под водой "Титаник" упрется носом в Кони-Айленд, а кормой в утесы Исландии, шарик наш треснет и развалится, наконец, на две неравные части, одна побольше, для нас, вторая значительно меньше, для проклятых гринго. Хорошо бы еще  сплавить куда-нибудь индурцев во главе с наследным принцем Биробиджана Цоцей Фельдманом. Короче, первый лед и горечь мечтаний.
 
 
Катя
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 12:21
 Уксусная кислота в чашке,                 
Какая длинная формула!
Бедная моя химия! Бедная моя Дания! 
Полина Барскова.
        
- Я, наверное, святая какая-нибудь?
 - Конечно, ты святая, о чем  речь...
Я. Могутин.

    "Пидарасы!!!" - гаркнул Никамурито, сидя по щиколотку в жидком дерме. Вокруг стоял дождь холодный и острый, как бритва. Кава воровато огляделся. "Пидарасы!" - уже значительно тише повторил он, на плоском, пузырящемся в ливне поле не было ни одного гомосексуалиста, а значит всякий, услышавший Каву, немедленно оскорбился. На поле имелась прорва мокрых и злых человечков.
 
    Тут же вырос перед Никамурито высокий лаборант в бурой, сырой плащ-палатке, с куском дождя за спиной и с биноклем на широкой, но мягкой груди.
 - Ты чего это? - осведомился он с превеликим в голосе удивлением.
 - Да это я так, про себя - ответил Кава, глядя на лаборанта снизу вверх.
 - Ты смотри, а то домой поедешь! - лаборант развернулся, как теплоход, и скрылся в липком полиэтиленовом тумане. Удаляясь, он смотрел в бинокль, но ничего не видел.
   У Никамурито был сегодня день рождения. Еще до того, как начался дождь, одна рыжая женщина пообещала ему подарок. Известно, какой подарок. Кава улыбнулся, стушевался, и язык сказал за него: "Посмотрим". Язык был не прав. Находясь в системе, используй права, ею предусмотренные, иначе твое пребывание в оной станет пустой забавой. Женщина обиделась. Еще бы. Ты ему все, и просто так, на день рожденья, а он собрался куда-то смотреть. Смотри же теперь.
 
   День рождения начался вечером, и продолжался всю ночь. А утром появился Глеб. Когда ты отравлен, по крайней мере, тремя видами токсинов, на завтрак гречка, по консистенции напоминающая вываренный ил, а в умывальнике наблевано, мало того, наблевано если не тобой, то той самой женщиной, рыжей губастой вертушкой, которая так и не сделала своего подарка, она вошла в гнусное, веселейшее пьяное варево, выбрала кружку побольше, и залпом выпила гомерического ерша (три водки на одну пива). Тут же упала, и Кава мог делать с ней все, что хочешь. Кава чего-то хотел, но так ничего и не сделал... Так вот в такие моменты всегда вспоминается Глеб.
 
   Глеб и Митька ступали тяжело, находясь в сапогах. Кава  выждал и сказал: "Я вчера родился, водки хотите?". "А то!" - был ответ.
 
   Они ввинтились в колючий куст, мимоходом громыхнули собачьей цепью, обогнули патруль. Тут Кава предложил сверить часы. До отправления автобусов оставалось шесть минут.
  Кава, Митька и Глеб стояли в зале, холодном и пустом. В центре зала имелась тумбочка. Кава Никамурито Сюдзей всегда знал, где можно раздобыть водку во время сухого закона. А в это время и в этом месте был сухой закон.  
 
Кава открыл тумбочку и достал бутылку. Глеб выпил ровно треть, Митька чуть меньше, чем треть, Кава  все, что остался. Потом они подхватили Митьку, пьянющего и счастливого, под ватные руки и потащили к автобусам. 
 
"Вопрос можно?" - обратился Митька к Никамурито. "Всегда пожалуйста", - Кава икнул. "Каким образом ты определяешь место нахождения водки?". "Видишь ли, - стал рассуждать Кава, - помимо умения наблюдать,  умения делать выводы необходимо приобрести еще навык выделить действующий фактор. Иногда фактор погодный берет верх, а иногда вокруг все оказывается в руках геологии или, того хуже, генеалогии. Иногда необходим компас, а иногда для того, чтобы найти водку, достаточно принять ее внутрь. Есть метод Ломоносова и метод Вилли Кия. Первый описан в любом учебнике по химии, на втором остановимся поподробнее. Сначала Вилли Кий занимает у Галки денег из расчета купить трех лещей. Совершив покупку, он тут же возвращает деньги назад. Затем звонят Поручику и сообщают о намерении возникнуть у него с двумя ящиками пива. Путь к нему лежит через станцию, где стоит машина, торгующая пивом. У Галки снова занимаются деньги. Поручик же не может пить на халяву, поэтому за это время успевает достать бутылку. И дело в шляпе!". "А нельзя ли обойтись без лещей?", - задал Митька  заведомо глупый вопрос. "Есть такая наука - методология!" - важно произнес Кава. "А в данном конкретном случае с тумбочкой... Объясни...", - Митька заискивающе улыбнулся. "Это элементарно. Я ее вчера сам туда положил" - Кава отлично понимал мощь и величие произнесенной фразы. В душе у Митьки что-то екнуло, и он снова почувствовал, что Кава настоящий Человек Искусства!
 
  И это было бы "нате вам!", если бы не Чила. Он у Митьки ходил в гениях. В другое время и в другом, не менее гнусном месте, Чила сидел возле серой стены в одной майке, и справа от него кутался  в тяжелую, намокшую в тумане шинель, мрачный караульный. Чила вырезал из мокрой деревяшки тупым ножом очередное художество, распространяя вокруг себя аромат "Украинской с перцем".
 
 
Первый сон Кавы Никамуро Сюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 12:47
Кава сидел в машине военного образца, под грязноватыми брезентовыми сводами. Мотор машины работал. Отвод выхлопных газов был устроен так хитро, что все они, рано или поздно, попадали в кузов, где рядом с Никамурито было много людей, и все они дружно задыхались. Кого-то даже вырвало. 
Покидать кузов было нельзя. Таков приказ. Никамурито проходил отбывание первого этапа службы по призыву, и пока держался молодцом.
Вдруг брезент раздвинулся, и в проеме показалось улыбающееся лицо Поручика. "Вылезай!" - сказало оно. "Не могу, - отвечал Кава, - исполняю приказание!" "Вылезай! - повторил Поручик, - Ты в этом чайник и лопух!"
 
Кава выпрыгнул из кузова. "Вона, - так сказал Поручик, - возле казармы стоит человек с погонами. Это майор. Подойди к нему и пошли его на хрен!" Похлопав Каву по плечу, Поручик добавил: "От этого зависит твоя судьба, а может быть и жизнь!"
 
Кава подошел и послал. Майор, посланный, неожиданно обнял Каву, и густым басом пропел: "Смелый! Смелый и честный! Такие нужны! Назначайся комвзвода!" Майор так же выдал Никамурито бутылку анисовой, дабы тот распил оную за его здоровье. Кава показал подарок Поручику. "Отнеси бутылку в машину и отдай ребятам!" - сказал Поручик. Кава понял, что Поручик на самом деле знает, ЧТО ДЕЛАТЬ. Благодарности ребят не было предела.
 
Подошел майор: "Отдал ребятам, не нарадуюсь! -  пробулькал он, - А ну-ка, идем в палаточку ко мне, там девочки уж все приготовили к назначеньецу!" Ребята проводили Каву преданнейшими взглядами.
 
В палатке имелось зеркальце, и походный столик на двенадцать персон. Кава окосел минуты в четыре, и в теплом мареве плывущего воздуха, чуть задыхаясь, спросил: "А можно я того, этого, то есть вообще домой поеду?" "Можно, - ответил майор, сладко подмигнул Поручику, и уютно, как кот, прищурился. - Можно. Сейчас генерал подойдет, так ты его тоже на хрен пошли".
 
И такая доброта царила вокруг, такое участие, что Кава только удивлялся, как это люди ухитряются не понимать изредка чаяний друг друга.
 
Галка
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 12:49
И это лучшие ночи человечества
О.Пащенко

С новым тебя, Никамурито, предновогодним утром. Вот и окна запотели по такому случаю. Это всегда было так важно для тебя, капли на стекле, чистое белье, и запах шарлотки на скорою руку. Кушай, Кавочка, не обляпайся, как говорил безбородый малороссийский джин по кличке Хоттабыч, разливая по тонким японистым рюмарикам ароматный семидесятиградусный, на еловой коре настоянный, самогон. "Кушай, детка, не стыдись, ведь таблетка это жизнь!" - именно таким образом изложил мировоззрение свое Дик Вилли Кий, подонок незнатного рода, украсив этой сентенцией презентованный Цоце Фельдману справочник по психостимуляторам. И еще белые, почти прозрачные яблоки в украинском саду, где качался ты на подвешенной к яблоне кровати, от души постреливая из мужественной рогатки по жирным, видавшим виды индюкам.
Галка в этот момент, очевидно, тоже проснулась в своей постели. Ой, только в своей ли? В другое время и в другом месте ответил бы Кава: "Какая хрен разница?" Но не сегодня и не сейчас, ибо последний раз посещала дама эта кровать его две недели назад. Хотя и это не столь страшно, ибо куда не заведет авантюриста природного скитание по койкам ближних своих. Страшно то, что предмет Галкиных сексуальных откровений последнее время жестко персонифицировался, и далеко не Кава является предметом оных.
Знали мы времена лучшие, и лишь холодный анализ станет утешением нашим. Что же именно во времена минувшие заставляло Галку, женщину, будем честны, далеко не похотливую, насиловать натуру свою, и, не побоимся этого громкого слова, давать Каве чуть ли не раз в три дня. Что питало любовь неземную, и что повернуло от нас оглобли свои сегодня на пи радиан.
 
Очень много слов различных в языке русском, и лишь одно станет ответом на вопрос заданный: "ЧАВКАНЬЕ!"
Именно чавканье. То бишь характерное невербальное сопровождение процесса взаимного потребления. Всякий человек, небезразличный к себе самому, ценит, когда жрут его с аппетитом.
 
А помнишь, как на азовском юге врывался ты с нарочитой грудой свежайших фруктов в полутемную каморку, где ленивая до того, что лень сходить на пляж, и голая оттого, что лень одеваться, плюс голодная оттого, что голой во двор не выйдешь, лежала она, по хорошему тюленья. Ты высыпал на простыни принесенное, и, стряхнув самого себя, смотрел, как исчезают в ней, превращаясь в неё, мокрые, очищенные от горьковатой кожицы персики, хрупко резиновый виноград, истекающие подводнолунные ломтики дыни. Да мало ли еще аттракционов натыкано вокруг процесса совокупления.
Все поржавело, все рассыпалось, так какого же черта не бежишь ты, высокомудрый Никамурито, от этой задастой ленивой самки? Чего ждешь ты? Какого хрена позволяешь ей глумиться над своей могучей и священной похотью? Мало ли женщин, достойных натиска твоего, мало ли задниц, алчущих ласк твоих? И еще один параллельный вопрос, что именно имеют в виду люди, когда с безумством, лучшего применения достойным, встречают радостно начало нового календарного цикла?
Однажды, восседая в позе лотоса среди подушек, жен, попугаев и тонкого елового духа гашиша, отдыхал Никамурито, принимая гостей в процессе сладкого отсутствующего поглаживания серого египетского котенка. Находясь среди гостей, Д. З. долго наблюдал за тем, как вел себя кот на коленях у Кавы, наблюдал и оттачивал идею новую.
 
 
Второй сон Кавы Никамуро Сюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 13:00
Снилось Никамурито, что вот уже больше пяти лет прошло с тех пор, как благополучно расстался он с Галой. Что вот уже больше шести месяцев, как он женат на женщине по имени Мишка, обладающей крошечным выпуклым лобком в коротких жестких кудряшках, усиками над верхней губой и темными, мягкими, вздернутыми вверх грудками. Ступни у Мишки круглые, бледно оливковые, с тонкой кожей.
 
 И вот, значит, поехал Никамурито отдыхать со своей супружницей к морю. Море казалось достаточно качественным, но какого-то фиолетового, не очень приятного для глаз оттенка. Кроме того, дошло до сведения Сюдзея, что первая его женщина, Аня, отдыхает неподалеку. Стал Кава искать с нею встречи, и, ясное дело, скоро нашел. Отношения же его с женой были такого свойства, что посещать любовницу мог Никамурито только в тайне. Так все и шло. Солнце светило, море плевалось ультрафиолетом, а Кавину кожу стал покрывать эдакий вычурный зеленоватый загар.
 
 Однажды, проснувшись густой сверчковой ночью в глиняной хижине, не обнаружил Сюдзей рядом с собой молодой жены. Этой ночью Аня дала ему утешения, но на следующую ночь стал Сюдзей Мишку следить. Видел он, как вышла она к калитке, как остановился перед домом грузовик с кузовом, полным бледных мужчин во фраках. Двое из них подали Мишке затянутые в белые перчатки узкие ладони. Мишка взлетела в кузов, и умчался проклятый автомобиль в душную ночь.  
 Утром вернулась Мишка, усталая и сладкая, и Кава ждал ее у порога.
 
- Ты, наверное, не спишь никогда? - спросил он.
- Да, я не умею.
- А ведь мне все про самосвал известно.
- А я про Аню все знаю.
- Так, может быть, больше не будем?
- Я придумала лучше. - Мишка поцеловала его, от губ ее пахло даже не вином, а каким-то более чудным и приятным признаком опьянения. - Мы с тобой больше будем-небудем, а меньше совсем не будем.
- Ты все очень хорошо придумала.
 
 На следующий день они с утра до ночи гуляли по пляжу в одну сторону, счастливые и тихие, и ушли так далеко, что все люди остались сзади. Они разговаривали и надеялись на максимальное, когда свалился вечер, изменив цвет растений. К Ане приехал высокий угловатый муж из Петербурга.
 
 Неожиданно, ко всеобщему ужасу, на верху, там, где проходила дорога по размываемому прибоем склону, возник грузовик - черный жук и два конуса белого света. Мужчины во фраках прыгали через борт, и неслись вниз по склону, развивая фалды и подняв над головами черные с белыми кончиками трости. Мишка вжалась в песок. Кава достал нож. Он очень боялся, что его убьют. Его и в самом деле, тут же убили. Он упал на собственный нож с расколотой головой.
 
 Потом грузовик несся по пустому шоссе и Кава вел себя вовсе не правильно. Он все глазел по сторонам, хотя на нем был уже черный фрак. Каву поправили, и он сосредоточил взгляд на ступнях танцующей на кузове Мишки. Босые ноги девушки стучали в нагретый пол кузова, но звука не было слышно за воем мотора. Все мужчины смотрели на ее ноги, сидя по краям кузова на деревянных скамьях. Скоро Кава понял, в чем дело. Ему стало очень приятно, но он не стал бы мириться с этим, если бы у него был выбор. На этот раз выбора не было, и пришлось наслаждаться вечно.
 
Никита
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 13:03
Я на отдыхе, наверное, что ли?
 Я.Могутин.
 
Тогда все люди еще жили на стене,цепляясь за нее чем попало.                                                                  
С.Алтухов.
 
  Никамурито в детстве любил бросать ножи в цель. Это пристрастие не покинуло его и в более зрелые годы. Но потом он делал это совсем иначе, с некоторой насмешкой над производимым актом, отчего ножи стали попадать в цель значительно реже, однако, еще через некоторое время тело его научилось учитывать и эту насмешку, наполнив действие новым совершенством. Совершенством второго рода.
 
 Поначалу упражнение в ножеметательстве было простым наполнителем летнего досуга для склонного к одиночеству ребенка. В тягучем и пыльном, обреченном на неподвижность, воздухе украинской деревни Никамурито поднимал с земли тусклый кусок железа, закованный в деревянную колодку рукоятки, отходил на заданное расстояние и швырял нож в ствол огромной мучительной ивы. О том, удачен ли бросок, Кава узнавал по звуку. Раздавалось короткое  изящное гудение и сладкий хруст (значит нож вонзился в ствол и предстоит приложить приятное усилие для его извлечения) или возникало хлипкое непристойное бульканье и через долю секунды отвратительный шип подсохшей травы (значит, требуется сделать вид, что ничего не произошло и, прячась от самого себя, искать сомнительную игрушку). Вышеописанные эволюции то ли ритмом своим, то ли необходимостью концентрации, то ли еще какой-нибудь чертовщиной вводили Никамурито в подобие транса, суть которого слабо видна в словах "я продолжаю, и все, что вокруг".
 
 Позже Кава стал садиться на велосипед и уезжать куда-нибудь к чертовой матери в посадки. Транс усиливался от сознания фактического одиночества. Из десяти бросков неудачными стали только два, а потом и вовсе исчезли неудачи. Никамурито постепенно усложнял свою задачу, увеличивал расстояние, менял позы. Однажды у него сложился свой стиль, и с тех пор он метал нож только одним методом, попытки усовершенствовать или сменить стиль приводили только к отрицательным результатам.
 
 Однажды, проведя наедине с ножом день, Никамурито ощутил то возбуждение, о природе которого уже догадывался. Он создал одиночество в квадрате, забравшись в грубые, серые заросли лещины, где и доставил себе удовольствие единственным доступным ему тогда способом. После этого уже всякая "тренировка"  завершалась мастурбацией.
 
 Разумеется, первым толчком к подобным упражнениям послужили приключенческие фильмы, посмотренные Кавой во множестве, герои которых, как правило, обладают большими способностями в стрельбе, вождении транспортных средств и метании ножей. Нож Никамурито выбрал потому, что ему была совершенно непонятна механика процесса. Почему предмет, имеющий две равнозначных стороны, в искусных руках как бы теряет одну из них. В процессе  этом было все удивительно: и то, что нож, вращаясь в воздухе, в конце концов, бьет в дерево именно кончиком лезвия, и неуловимость для взгляда движения рук метателя, и сила, с которой нож ударяет в дерево, вдесятеро превосходящая силу бросающего его, сравнимая с силой летящей пули.
 
 
Третий сон Кавы Никамуро Сюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 13:36
Снилось Никамурито, что даже и не Никамурито он вовсе, а совсем напротив, здоровенный хохол с потным животом и в синем костюме по имени Микола Садрогон. Ивот едет, значит, Микола, в атобусе и медленно (так как не умеет иначе) думает, куда бы потратить ему лишние двадцать миллионов рублей, свалившихся на голову через залатанную уже дыру в арбузном бизнесе. И кажется Садрогону, что детям своим он должен купить что-то уникальное, как по цене, так и по уровню экзотичности.
 
Как на грех, увидел Микола через окно лоток, с которого человек в пробковом шлеме продает фантастические фрукты, ассиметричные и бугристые, как клубни картофеля, большие, как хорошая дыня, а по расцветке сравнимые только со стайкой волнистых попугайчиков влажным тропическим утром.
Вышел Микола из автобуса и к лотку.
- Скильки за це?
- Три миллиона шестьсот.
- За один, чи за кыло?
- За один.
- А за кыло скильки?
- Десять лимонов четыреста.
 
 Один удивительный фрукт уже лежал на весах и весил, судя по гирям, килограммов пять. Поскольку деньги были шальные, не стал Садрогон вникать в чуждую разуму бухгалтерию, а купил один за три шестьсот. Тут и началось.
 
 Подхватили Миколу под белы рученьки, и давай орать: "Запретный овощ! Он купил запретный овощ! Осмелился! Сподобился!" И ублажал Микола легавых, и просил в ситуацию вникнуть. Страшные деньги сулил. Все без толку. Без протокола и предварительного следствия кинули бедного в камеру.
 
  Странная то была камера, наподобие палаты больничной, только много чище и благообразней. Напоминала она еще и детскую в богатом доме. Кровати двухэтажные и с картинками, на полу вроде как ковер и игрушки, только стены беленые, страшные, и на потолке лампа дневного света.
 
  Были в камере с ним еще мужики. Только ни одного нормального, все суптильные, с бородками или без оных, но сразу видно, что жутко образованные и малопьющие. Тут же и еду принесли, и, что странно, вся она была из одного только мяса. Мужики еды поели целую малость, Микола же свое съел и за остальных управился. Один мужик даже спросил: "Мы то понятное дело, а за что тебя то, грешного?"
 
  Потекли однообразные мягкие дни. Микола здесь легко прижился. Место спокойное, еда от пуза, а что такое скука Садрогон с детства не ведывал. Жил он как во сне, все на кровате лежал и смотрел на картинки. Мужики все время спорили. Иногда до крика и чуть не драки. Говорили научные слова. Из всего, что обсуждали они, понял Микола, что каждый, если суждено ему отсюда выйти, сразу же броситься опять искать овоща запретного. "Хрен я на это дерьмо еще когда-нибудь взгляну, если уж отсюда выйду!"- решил про себя Микола. С мужиками он старался не общаться, показывая властям лояльность.
 
  Очень не хватало Миколе спиртного и женщины. Поэтому, когда в камеру вошла группа людей в белых халатах и предложила заключенным вызваться на участие в каком-то эксперименте, причем, после оного обещали отпустить восвояси, Микола сразу согласился. Напрасно делали мужики ему страшные глаза, напрасно шептали, уговаривая остановиться, плевать на все было Миколе. Если не домой, так пусть хоть в петлю, надоела безвкусная жизнь.
 
  Миколу оставили в комнате, полной стеклянных шкафов и бессмысленных приборов, а через минуту вышла из-за ширмы молодая здоровая девка, с длинными бедрами и некрашенным ртом. Голодным до баб был Микола и носом почувствовал, что девка голая под белым халатом.
 
  Подошла она к нему и по лицу потному Садрогона погладила, отчего тот едва не зарыдал.
 
 - Знаешь, родной, что я с тобой делать-то буду? Съесть я тебя должна.
 - Ну что ж, - ответил Микола почему-то по русски, и все поплыло в глазах его, - сам я вызвался, знал, чем грозит, а ты красивая, ешь, если хочешь. 
 - А как есть тебя, живого или мертвого?
 - Лучше живого, хоть посмотрю, как оно...
 
  Девка растелила на полу простынь и уложила на неё Миколу крестом. Взяла в стерилизаторе шприц с прозрачной жижей внутри. Носом, носом почуял Микола, что сок заповедного фрукта ему колят. Ощутил он сначала тепло и колючую приподнятость, как в детстве, лежа в ванной, когда прохладная вода ползет вдоль тела, а потом резко стал вдруг из Миколы снова Никамурито, и смотрел во сне, как девка его, Миколу, медленно и сладко ест. И это было и приятно и нельзя, нельзя, когда тебя едят, а тебе хорошо. От острого этого нельзя Никамурито и проснулся.
 
 Проснулся Кава, провел по Галкиному боку пальцами, была в её спине великая неподвижность, и снова уснул, и был ему еще один сон в эту ночь.

 
Четвертый сон Кавы Никамуро Сюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 13:44
Это сновидение и вовсе никуда не годилось. Чистый американский фильм-действие, наподобие "Бегущего человека" или "Вспомнить все". Но вместо Шварценеггера в главной роли оказался Никамурито.
Снилось Каве, что живет он в огромном доме, высотой в четыре тысячи этажей, в сечение здание составляет 1642 на 914 метров. Обитаемые этажи в здание по официальным данным расположены с 3226 по 3840, двадцатью этажами ниже проходит граница государства, гражданином которого является Никамурито, еще ниже, по слухам, обитают одичавшие роды, пожиратели крыс, экспедиции, побывавшие там, попадали в большие переделки, и вот уже лет сорок вниз никто не суется. Все это Никамурито проходил в школе по географии. Однажды он спросил: "А почему никто не посылает экспедицей вверх?" "А зачем?" - на лице географа отразилось искренние недоумение.
 
Сегодня у Кавы был выпускной вечер, и все его друзья, да и он, собственно, капитально назюзюкались. Всех потянуло на подвиги. У Никамурито всегда был талант агитатора и народного вожака. Кава объяснил однокласникам, что главная научная загадка наших дней, это загадка верхних этажей, а самый парадоксальный вопрос, который может задать человек: "Что расположенно выше четырехтысячного этажа?" На следующий день однокласники подали муниципалитету прошение. Они хотели отправиться в экспедицию на верх. Им разрешили, так как правительство являлось гуманистическим, и считало, что каждый волен сходить с ума, как ему вздумается.
 
Потянулась обычная для снов Никамурито суета. Ползанье по разрушенным лестничным пролетам, стрельба по крысам в осклизлых туннелях, бои с одичавшими кошками, осмотры некогда обитаемых, а ныне заплесневевших помещений. В столе одной из заброшенных квартир Никамурито нашел роман писателя Достоевского "Игрок" и с любопытством прочел книгу на привале. Большинство участников восхождения повернули назад на 3911-ом этаже, когда ночью какая-то, явно разумная, тварь украла всю провизию и пришлось питаться кошачьим и голубиным мясом. Из оставшихся четверых двое погибли при осмотре прибитого к наружной стене огромного щита с надписью: "Какао - ТРУД! Все беды позади!" Щит сорвался, увлекая за собой вниз отчаянно вопящих подростков. Удивительно, но никаких чувств не испытал Никамурито по этому поводу. Он продолжал подниматься вверх в обществе милой, одетой в рваные джинсы и свитер брюнетки.
 
Они выбрались на крышу ранним утром. Никамурито увидел над головой просто небо, подумал о том, как трудно будет вернуться назад, впал в уныние, и собирался было прыгнуть вниз.
 
Девченка, как кошка, вцепилась ему в спину, бросила Каву на какую-то жестяную коммуникацию, и принялась целовать. Это его удивило, так как сексуального воспитания в школьной программе не было.
 
Девченка сделала Каве минет. Обычный коитус считался грязным из-за демографической политики государства. Вышеобозначенный акт привел Никамурито в себя. Девченка же, бешенная от возбуждения, принялась орать:
 
- Ты так ничего и не понял? Кретин! Все кретины! Все одинаковые! Да, это никому не нужно! Даже тебе, козлу, ненужно! А ты понял, что нужно? Не понял? Сейчас поймешь. - Девченка разбежалась и сиганула с крыши, бедная дурочка.
 
Никамурито по настоящему стало жаль девушку.  И теперь он действительно все понял. Он открыл закон, о котором ничего не говорили в школе. Открыл закон всемирного тяготения. Один этаж опирается на другой, а, стало быть, внизу безграничный мир, а вверху совсем не обязательно. Либо дом вечно падает вниз, а это мы сейчас проверим. Кава выставил ладонь за ограждение, хотя знал результат заранее. Просто очень приятно делать научный опыт. Дом стоит на месте, таково было Кавино заключение.
 
Кава спускался домой, думая о бесконечном количестве этажей внизу. Этажам не должно быть числа, и среди них, несомненно, есть обитаемые, на которых жизнь так отличается от нашей, что сосет под ложечкой. Это государство специально назвало определенную цифру глупым школьникам, помня о притягательности бесконечности. Единственное, что ставило Каву в тупик, почему вода течет по трубам вверх. Но и это смог обьяснить гениальный Никамурито, вспомнив, как карабкается горючее по фитилю спиртовки. Теперь Кава знал, что ему нужно. Он отправится вниз, он станет вечным странником. Он уйдет без разрешения муниципалитета, и совершенно один, так как нельзя сообщать людям открытие, ведь, почуяв бесконечность, рассеется человечество по неисчислимым этажам и всякий умрет в одиночестве, не оставив потомства.

 
Митька
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 13:51
Ежики размножаются простым делением.             
Всречаясь в лесу, они сразу начинают что-нибудь делить.
При этом рвут друг-друга в клочки, а потом каждый                       
клочок регенерирует до целого ежа.
Глеб Козлов.
 
It don't mean a thing 
 If it ain't got that swing.                 
Дюк Эллингтон.
 
Прошло ровно полгода с того дня, когда Никамурито вдруг женился на Кате.
- Зачем тебе это? - спрашивал Фельдман. - Что ты хочешь этим сказать?
- Понимаешь, Кава, - говорил Ескоффи, - вокруг много женщин менее опасных. Она же запретит тебе спать с кем попало и пить месяцами.
- Я всегда хотел как-нибудь ограничить себя в этих двух сферах. Кроме того, почему бы мне не сделать этого именно с Катей? - --- На лицо, - констатировал Цоца, - полный отказ человека от Хай Лайфа. Ведь совсем не правильно жениться из соображений почему бы и нет. Должен быть порыв, всплеск эмоций, должен быть транс, находясь в котором, ты сам не поймешь, как окажешься в ЗАГСе. Где любовное безумство, где вспышка чувственности?
- Я вообще не очень эмоциональный человек, - отвечал Кава.
- А ты подумал, как вы будете жить? Ты же беден, как божий птах? - спрашивал Поручик.
- Понимаешь, - отвечал Никамурито, - тысячелетия человек вырабатывал в себе рефлекс, мол, стоит стабилизироваться материальному положению, как возникает потребность в обустройстве матримониальной стороны существования. Мой род всегда использовал данную фишку наоборот. Мои предки женились, чтобы поправить материальное положение.
- Но Катя же не имеет ничего.
- Ты опять не понял. Рефлекс сам по себе могучая сила. Наличие приданного - это лишь один из факторов, причем, фактор, который сам по себе ничего не решает. Ведь нет такого приданного, которое мы с тобой не пропили бы за неделю.
- Это просто дикий и страшный эксперимент, - негодовал Фельдман, - и я не знаю, кого мне больше жалеть, тебя или Катю.
- Ты действительно настолько против свадьбы?
- Ну уж нет, теперь мне интересно, чем все кончится. Я приложу все усилия, чтобы вы все-таки поженились. Кроме того, я всегда мечтал быть сведетелем на свадьбе.  
 
  Свадьба состоялась. Цоца был на ней свидетелем, и с этого момента прошло ровно полгода. Полгода со дня бракосочетания - это праздник. Праздник этот отмечался следующим образом.
  Никамурито лежал на спине и по венам его морозно путешествовал Грас. Член его в это время приятнейшим образом располагался во рту у Кати, причем Кавин язык вполне доставал как до её клитора, так и до основания члена Петра, который ритмично и глубоко погружался в Катину вульву и проникал в рот Никамурито. Это оказывалось особенно приятно, так как мало вещей в мире есть прекраснее члена привлекательного мужчины, сдобренного влагалищными выделениями оргазмирующей привлекательной женщины.
  В это время Кава размышлял о литературе. Дело в том, что сегодня утром он дочитал, наконец, роман "Якобы" своего знакомого писателя Шпака Максименко. Роман был пронзительно трогательным, и как-то правильно, непреднамеренно качественным. Страницы его казались пустынными и свободными от всего, от чего только способна быть свободной литература. Роман бесил Никамурито, и это тоже было правильно. Шпаку Максименко практически нечего было сказать, отчего язык произведения напоминал кристальную воду какого-нибудь холодного и глубокого водоема. Шпак Максименко показывал морозную чистоту и ухающую пустоту реальности, набитую выстуженными панелями и комками женской плоти. Добродушный и славный герой этого опуса, Максимка Скворцов, бегал как ненормальный по улицам, ехал в метро, дрочил хуй под хлюпанье порнофильмов, и без конца изрекал очень верные сентенции, наподобие "мы тут, блядь, на говно исходим, самосовершенствуемся, въёбываем хуй знает на кого, а они пиздят неграмотно, суки, работать, говорят, надо" или "и вот еще одна баба, а между ног у неё пизда, и пизда эта словно и не между ног, а где-нибудь на Марсе, нет к ней тропки. Хуй как рыба в море, пизда как птица в небе." (Член Петра снова нырнул в рот Никамурито, и представил Кава, что рот его и не рот вовсе, а куда более функциональный прибор, наподобие вульвы, и сладкий, чуть гнилостный, привкус пизды был на губах у Кавы.) И еще апостол Иуда сказал, что вставшему хую хуя висячего не понять, что всякая тварь после соития печальна бывает, а перед оным в горячке бьется, а вовсе без оного в уныние впадает, и жизни всякой твари чистой лишь пока длится соитие.
 
  Оттого и думал Никамурито о литературе, пока хуй не покидал его рта, а когда возвращался хуй в пизду, думал Никамурито о живописи, а в пизде пребывая, размышлял о чем никогда после вспомнить не мог. Оттого писал Максименко в романе своем о пипиське, ибо была в нем чувственность и страсть, Каве не ведомая. Брал Кава всякую женщину, и хотел её, а если рука её в нежелание его вводила, то отсекал он ей руку, и ёб деву безрукую, зато с удовольствием, подгоняя, таким образом, действительное под идеальное и никогда не раскаиваясь. Но Максимка рыскал по миру и говорил, мол, нету пизды ему подходящей, ибо ебать он должен лишь то, глядя на что и о ебле думать совестно. И было у Скворцовки, и пропали все пропадом. Оттого оно, что нет двух одинаковых вожделений, и не увидеть лицом к лицу Максимке Каву и Каве Скворцовку не разглядеть. И не сесть и не выпить вместе, и не попиздить за жизнь, а если и сесть им и выпить, то пиздить они станут не как разумные представители разумного вида, а как мудаки полные, с выебонами и изподвывертами богемными, вонючими. Ибо не любит Кава пиздастрадания, а Максимка не верит в любовь полигамную, чудную и страшную, отчего к Каве относиться с большим опасением, и всякую Кавину откровенность как стеб жестокий и наезд печальный восприемлет. Отчего разойдутся они. Вернется Максимка к своей пизде всепрощенной, Кава - в комнату, где четверо, полов не разбирая, ебут друг-друга по семи раз на дню, Чила - к Юльке, Цоца Фельдман к вящей Оленьке-Березоньке, а Як-цидрак-цидроне к Ципе-дрипе-лимпопоне, и станут всяк в своем кругу над иными кругами насмехаться, рисовать на непонятных шаржи и писать пасквили, и правы они будут в этом, поскольку Дева Нагая Мыши Голой Видеть Не Должна.
 
  А посему прощай, Максимка, страшно ли тебе было на этих страницах, весело ли, мне, признаться, по уху. Вот вижу, встал Петр, вырвал член свой из Катиных глубин и в последем рывке вонзил Каве в рот, и сперма всесмывающая обожгла полость рта его, а Катя застонала на фоне и язык её что-то там такое задел, так что открылись краны внутри где-то и сладость в ярких лучах прихода потекла по позвоночнику и ударила в затылок. И проглотила Катя сперму Кавину, и проглотил Кава семя Петрово, и встали они рядом, одесную Кава и Катя, и поцеловали друг-друга, верные и любящие до гроба супруги. И в центре мира стояла кровать, а вокруг неё вихрем летела жизнь в травяных лучах и мясистых тучах.
  Почему сидишь ты, Никамурито, на пустынной декабрьской кухне и куришь много, и нет радости на губах твоих, и не чуешь ты запаха крошечной нежной Кати, присевшей у ног твоих. Чуешь неправду, чуешь великий обман, снова обмануло тебя соитие, вознесло и бросило о землю, на задымленную кухню, и уехал Петр, и устала Катина вульва, и не может она больше ничего. Легла на колени к тебе любовь, свернулась и заснула. Надо встать тебе размять себя, забыть о страхах своих перед улицей за окном, газом в комфорках, электричеством в пробирках, и армией советской, замышляющей поход на дом твой. Друзья твои, если считают сильным тебя, то желают низвергнуть, а видя в слабости тебя, ею же и попрекают. Слаб же ты и перед женщиной, поскольку не ясны ей самой желания её, со страхом смотрит она на тебя, равно как и ты на неё. Аналогичен ты  к ближним твоим, аналогичен и к себе самому, и нет правды в соитие твоем, нет в ожидание его, и нет сейчас её тебе, опустошенному. А есть сладкое нытье в животе, это кофию хочется, есть снег мокрый за окном в синем ужасе, и зовет он тебя и   бросить хочет тебя в жуть очередную. Позволь ему. Подними с пола усталую любовь свою. И иди себе гулять, бесчинствовать и ближних свои мутить. Ступай и не жди ничего.
 
  "Я лежу на спине и слезы текут мне в уши!" - так обьяснял Цоце Фельдману, ученику джазшколы, сущность блюза Преподаватель Свинга. Очень прав был мудрый преподаватель, так как нет ни блюза, ни свинга в античной трагедии, и в дрянном романе "Фотография Дяти Тома" ни блюза, ни свинга нет, а есть они в трагедиях Шекспира и в верлибрах Хлебникова. Угадай, почему?  
 
Фраза состоит из двух частей:
Часть 1. Я лежу на спине, и слезы...
Часть 2. Слезы текут мне в уши.
 
 На слово "слезы" приходится синкопа, и в этом все дело, в этом отличие свинга от нытья. Так как человек, осознавший комичность ситуации, в которой находится, поступил как змея, сменившая кожу. Не может человек, осознавший, что слезы текут ему именно туда, куда они обычно текут у лежащего на спине человека, серьезно относится, эти слезы вызвавшей. Синкопа, сердце свинга, и граница, пройдя которую, человек уже не плачет, но смеётся. Синкопа и интонация есть основа и единственный стоящий фактор. По этому поводу чего-то там говорил Арасио Оливейра. Скажи, Никамурито, правда ли ты есть "сильный и удачливый человек"? Нет, не правда это, а суета, вызванная к жизни блядским твоим адреналином. Скажи, Кава, а уж не "смелый авантюрист" ли ты? Ни в коем разе, ни хитростью, ни практичность не обладаешь ты. Иногда они навещают тебя, но если бы также редко посещало тебя вдохновение, то не имел бы ты права называться поэтом. А скажи, Кава, уж не являешьсся ли ты "гнусной, смазливой, живучей и изворотливой сволочью"? И это не так, ибо все качества эти, столь ценимые тобой в живых существах, пробуждают в тебе злость, а именно её и не хватает в тебе сейчас. Так кто ж ты такой?
 
- Так кто ты такой? - спрашивал Глеб у Никамурито, когда пьяные брели они вдоль пьяной деревни, дабы укрыться в отдаленном лесу и нажраться, наконец, в совершенную зюзю. - Кто ты такой?
- Да я говно! - во весь голос орал в ответ Никамурито.
- Да кто ты такой, чтобы говорить о себе с такой     уверенностью?
- Да я говно!
- Да кто ты такой, чтобы оценивать какой-либо из предметов мира, и, кроме того, ставить между ним и собой знак равенства?
- Да я говно! - орал Никамурито,уже не веря ни грамма в свои слова.
 
  Однажды Вилли-Кий сидел на грязной батарее в подъезде Чилы, и содрагался от рвотных позывов, требуя у Чилы денег на продолжения пития. Умный Чила хранил деньги в кармане жены, дабы предохранить их от расхищения друзьями, почему и не мог выполнить просьбы Вилли-Кия.
- Говно. - Прокомментировал Вилли-Кий ситуацию.
- Что именно на твой взгляд является дерьмом? - Никамурито нуждался в разьяснениях.
- Всё.  И ты, и Чила, и Юлька, и весь белый свет.
- Ты расчитываешь после этого получить что-либо от меня? - Юлька покраснела в гневе.
- А почему бы и нет? - отвечал Вилли-Кий, - ведь самое большое говно это я сам.
- Диагноз ясен. - Никамурито обращался к Чиле. - У этого человека тяжелая форма дерьмофилии. Мы нечем не можем ему помочь. Количество выпитого уже никак не отразится на его мировоззрение. Он на самом деле верит в идею повальной дерьмизации вселенной. Ведь ты всегда веришь в то, что говоришь, Вилли?
- Да! - ответил Вилли-Кий.
 
  Впадая в уныние, Никамурито всегда старался опуститься как можно глубже в мутные воды депрессии. Странное дело, но волны эти имеют свое дно, дно, где всякий пафос теряет свою ценность, где все страшно и нелепо, пусто и неуклюже. "Позолота вся сотрется, свинная кожа остается." - говаривал Ганс Христианыч. И ничего нет утешительного в свинной коже, однако, оттолкнувшись от обнаруженного дна бытия, всплывал Никамурито на свет. Единственная сила снова толкала его наверх. Сила большой обиды, никуда не адресованной.
 
  С Митькой дело обстояло совсем иначе. Во-первых, Митька любил женщин. Никамурито тоже обладал этим свойством, но он любил женщин, как явление. Такое же чувство он испытывал к морю, к влагалищу, к кофе, или к каждой женщине в отдельности, если она жила в его доме или спала в его постели на протяжение года. Не всякая женщина была способна на это, поэтому Никамурито редко по настоящему влюблялся.Митька же любил каждую женщину в отдельности уже при первом знакомстве, любил как личность, восторгаясь уникальностью человеческого существа. Сначала он полюбил одну из своих учительниц. Потом сестренку Оленьку за склонность к нимфомании. Потом Риту за свободолюбие и смелость. Митька, привлеченный женщиной, как личностью, считал губительным для истинного чувства настаивать на переведение отношений в интимную плоскость. Женщинам нравилось, когда в них видели "личность". Они находились рядом с Митькой ровно столько времени, сколько им требовалось на то, чтобы понять бесперспективность такого нахождения. Однажды Митька взял и полюбил Катю. Это случилось задолго до того, как она стала женой Никамурито.
 
   Сначала Катя Вдруг полюбила Глеба. Глеб был молодым человеком весьма высокого роста, обладал излишне привлекательной внешностью, и разговаривал с интонацией, достойной лучшего применения. Катя была очень верующей девушкой. Желая чаще находиться с любимым человеком, она принялась обращать его в православие. Глеб являлся натурой увлекающейся, и не прошло и месяца, как посещение монастырей и храмов сделалось едва ли не основным его времяпрепровождением. Надо ли говорить, что Катя стала почти постоянным его спутником. Никамурито стоял на лестнице Высшего Учебного Заведения и сосредоточенно пудрил мозги двум первокурсницам. Приемы запудривания мозгов, применяемые им в этот раз, были просты и банальны, оттого и особенно действенны. Через пятнадцать минут словесного обстрела Никамурито уже мог обнять одну из девиц, причем ладонь его при этом легла ей на грудь. Девушка покраснела, но сделала вид, что ничего не заметила, так как вербальные Кавины махинации лишили её возможности сопротивления. Но нет совершенства в мире, ведь в такие моменты обычно появляется Глеб.
 
  Глеб спустился по лестнице, встал, глядя на всю троицу презрительно, сверху вниз, привлек каким-то неуловимым жестом внимание девиц, и, выдержав паузу, выдохнул им обеим в лицо: "Кыш отсюда!" Девушки исчезли.
 
- Зачем ты так? - осведомился Кава, - они же хорошие, милые девочки.
- Хорошая, милая девочка не позволит тискать себе сиськи при первом знакомстве, тем более, такому вырожденцу, как ты. Кроме того, я искал тебя, и мне надо поговорить с тобою с глазу на глаз.                        
 
Никамурито не мог представить себе этической проблемы, обсуждение которой было бы столь же занимательно, как тактильное обследование тела молой самки. Но, тем не менее, он последовал за Глебом в относительно пустую аудиторию.
 
В относительно пустой аудитории находились две самочки совершенно другой породы. "Кыш отсюда!" - выдохнул Глеб. Кава проводил девушек взглядом, полным сожаления. Глеб запер дверь аудитории на замок, взял кусок мела, и подошел к доске.
 
- Начнем с того, - Глеб держал мел вертикально в пальцах, как конфету, - так вот, начнем с того, что уровень деструкции окружающего нас этического пространства превысил допустимый на 14 баллов по шкале Козлова. Я считаю, что применительно к данному историческому моменту исповедуемая нами по сей день идеология потеряла свою актуальность. Более того, дальнейшая практика формальной деструктурализации может привести лишь к скачкообразным изменениям в реакции среды. Изменения будут носить не количественный, но качественный характер. То, что мы способны предсказать данное положение вещей, ставит под сомнение основной тезис исповедуемого учения, а именно "знания нет". Ребенок, осознавший опасность баловства со спичками, теряет право на таковое баловство.
- Этика сведет тебя в могилу. Что значит теряет право? Он что, не имеет право разжечь костер? Проблема, стоящая перед нами, не этическая, но эстетическая. Нам очевидна вероятность качественного перехода реакции среды в узком социальном пространстве. Здесь тезис "знания нет" ставится под сомнение. Однако ты не можешь сказать о том, чем станет реакция среды завтра. Тут знания по прежнему нет, а согласно второму тезису нашей программы, отсутствие знания в какой-либо области сводит на нет пользу системного подхода, и уничтожает явление ответственности, а следовательно, лишает этику её оружия. Хочу тебе напомнить, что согласно шестому пункту "этика - есть оружие врага."    
- Трагедия в том, что я могу с точностью, достойной лучшей участи, вычислить тип деформации реакции среды, пользуясь коэффицентом Калинина и графиком Козлова-Шорникова. Таким образом, оказавшись в положение шахматиста, способного с большой точностью предсказать ход партнера, мы просто обязаны отказаться от дальнейших действий. Играть в таком положение во-первых, не интересно, во-вторых не честно.
- У тебя в руке мел. Я жду твоих выкладок. Я хочу знать, на сколько вероятно твое попадание.
 
Глеб обладал странным даром. Происхождение которого и загадочно, и достойно всестороннего исследования. Глеб умел брать из воздуха какие-то значки и связывать их посредством математических символов в замысловатые формулы. Мало того, что созерцание этих формул само по себе вводило Никамурито в густой и жутковатый транс, Кава еще и понимал, если можно так выразиться, значение этих формул. Никамурито на самом деле верил, что они имеют отношение к чему-то на земле, более того, он видел, что построения эти являются едва ли не математическим аппаратом идей, исповедуемых Глебом и Кавой в данный момент. При помощи таких формул Глеб мог очень многое доказать Никамурито. И Кава не знал, как с этим бороться.
 
- Хорошо, - сказал наконец Кава, когда доска покрылась целиком сомнительными тождествами. - Предположим, что при сегодняшнем уровне негативного ожидания коэффициент спонтанности перевалит все-таки через еденицу, хотя это жуткий бред, так как предположение, что уровень негативного ожидания может стремиться к бесконечности не укладывается в моей голове. Однако ты прав, что этот вариант нужно учесть, так как перспектива оказаться в этическом коконе мне не улыбается. Но необходим последний эксперимент. Если я увижу, что уровень нашей социальной защищенности действительно так высок, я задамся вопросом, а не стоит ли прекратить опыты. - Эксперимент уже идет. - Глеб посмотрел на часы. - Ровно пятьдесят минут назад мы заперлись на ключ в этой аудитории, и я принялся извергать весь тот бред, который теперь покрывает доску. Я точно знаю, что здесь сейчас должны проходить занятия. До сих пор никто даже не постучался в дверь, а теперь я её открою, и что-то произойдет.
- Может быть лишь один вариант, который меня убедит.
- Коэффициент спонтанности которого, как нетрудно посчитать, равен одной целой и трем сотым.
 
  Глеб открыл дверь аудитории. Как оказалось, по ту её сторону тихо дожидались студенты с пастырем, то есть преподователем, во главе. Студенты расселись по партам, преподователь стал стирать с доски Глебовы откровения. От начала их занятий, как уже было сказано, прошло более пятидесяти минут. Эти люди либо не замечали Глеба и Каву, либо СТАРАЛИСЬ ИХ НЕ ЗАМЕЧАТЬ. Черт возьми, они не замечали людей, из-за которых пол пары проторчали перед дверью, или еще, того хуже, старались этого не делать.
 
 Кава и Глеб закурили у подоконника.
- Ты убедился? - спросил Глеб.
- Смотря в чем. Гипотеза о существовании этического пространства всегда казалась мне сомнительной. Тем более возможность его деструкции и деформации. Нельзя деформировать то, чего нет. Я не верю в этические коконы. Я физиологист.
- А как ты объясняешь происходящее?
- Просто коэффициент спонтанности больше еденицы. Парадоксальная реакция среды обитания.
- Как же ты собираешься вести себя дальше?
- Продолжать в том же духе. А что намерен предпринять ты?
- Видишь ли, Никамурито. Мы вторглись в запретные пределы, и, без сомнения, навлекли на себя грядущие, но неисчеслимые беды. Недавно я посетил монастырь под названием "Оптимальная пустошь". Там было хорошо, и мне открылось, что всякий грех при желание можно отмолить. Остаток своей жизни я намереваюсь посвятить скитанию по святым обителям и построению быта согласно православным канонам. И, как истинный христианин, умоляю тебя за компанию со мной отказаться от греховных воззрений. Кроме того, мы с Катей согласны взять тебя с собой в следующий раз в "Оптимальную".
- Извини, Глеб, но как истинный христианин я стану нести и дальше свой крест, продолжая забавляющие меня процедуры.
- Ты, Кава, дурак, - ответствовал Глеб. - Ведь сказано, что заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. Прощай. Более я тебе не товарищ.
 
  Никамурито расстроился, но не сильно. Он решил больше никогда не доверять математике и математикам. Так сказать, "единица" встала Каве поперек горла. Однако знал Кава, что решения своего не выполнит, так как не было в нем жертвенности и безапеляционности, свойственных Глебу.
 
  Разумеется, Кава не поехал в "Оптимальную пустошь". Катя тоже больше туда не поехала, потому что этим же вечером она совершила странный поступок. Она вышла из дома, и неотвратимо и уверенно (только крошечные девочки без серег в ушах и украшений на запястьях способны на такую уверенность) направилась ночевать к Глебу. Он жил на другом конце Москвы, и до его дома нужно было сначала ехать сорок минут на электричке, потом пятьдесят минут на метро, и еще десять минут топать под крупными мягкими и сырыми хлопьями, валящимися уверенно и неотвратимо с ядовитого сине-зеленого небосклона. Если бы кто-нибудь попытался убедить Катю в том, что ей нужно от Глеба что-либо кроме совместных скитаний по святым местам и дружеских переглядок, то получил бы этот некто такой могучий отпор, что навсегда зарекся бы разговаривать с незнакомыми девочками на темных улицах. Тем не менее, Катя ехала, ехала, и, в конце концов,оказалась прямо перед дверью квартиры Глеба. И надавила кнопку звонка. Тишина и бездействие были ей ответом. Когда Катя поняла, что квартира Глеба пуста, на лице её на секунду зажглась какая-то сомнительная, змеиная улыбка, и тут же погасла. Катя продолжала действовать. Она легла на коврик перед дверью Глеба, свернулась в колючий клубок и немедленно заснула. Ей приснилась женщина с лягушачьим лицом, жадно глядящая на отвратительное, заплесневелое и подгнившее яблоко. Что вызвало необдуманные действия девушки, предпочевшей грязный коврик на лестничной клетке сладости девической постели? Уж не пресловутый ли возрозший вдруг немеренно коэффициент спонтанности всему виной, вы как думаете?
 
  Глеб пришел и разбудил её. Глеб разбудил Катю и напоил её чаем. Поил он её чаем на протяжении 37 минут. Ровно столько времени, чтобы успеть на электричку, идущую до Катиного дома. Все 37 минут Глеб неотрываясь смотрел на Катю. Смотрел он на Катю, провожая её до дома, останавливаясь через каждые сто пройденных метров.
 
  Хотела ли Катя возвращаться домой? Нет, не хотела. Ей всегда было скучно ехать два раза одной и той же дорогой. Хотел ли Глеб провожать её до далекого дома, а потом пилить обратно? Нет, не имел он такого желания. Судите сами, как отнесется человек, вставший в шесть утра и вернувшийся домой в половине одиннадцатого, к предложению совершить трехчасовой моцион под снегопадом? Что же заставило этих двух людей то, что они не хотят? И какие вообще силы управляют людьми, скитающимися ночами по пустынным и холодным улицам, когда можно спать и видеть, все что бог пошлет? Мне как-то лень отвечать на этот вопрос.
 
Катя и Сестренка Оленька были близкие подруги. Они имели крошечные тела и аккуратные, но оттопыренные уши. У Оленьки были маленькие ягодицы и широкие плечи. У Кати плечи были крупные, а ягодицы тоже. Кроме того, у Кати имелся раздвоенный хвостик, а один сосок оставался утопленным в грудь. Гладкость Оленькиного тела не оставляла места подобным архитектурным излишествам. Оленька уже неоднакратно имела удовольствие и неудовольствие заниматься любовью с разными мужчинами, и даже научилась различать в этом оттенки и тонкости. Катя в этот момент все еще оставалась девственна, и это ей начало надоедать.
 
- Вчера ко мне приходил этот подлый Паша, - рассказывала Оленька Кате, - я ему объясняла, что больше не могу с ним спать, потому что он друг Саши, а Саша меня любит, но потом все равно переспала, и получила большое удовольствие. Но теперь мне стыдно. Я даже думаю, а вдруг я шлюха?
 
- Я спала у Глеба на коврике, а он отвез меня домой, - жаловалась Катя подруге, - а еще Олег залез ночью ко мне в постель, и щупал и целовал, но так ничего и не сделал, потому что он меня не любит. Я не получила удовольствия, но была возбуждена.
- Да, Глеб он такой, - Оленька тоже хотела Глеба. - Почему бы тебе не попробывать с Митькой?
- Да, Митька интересный, но я боюсь, что если его потрогать, то он убежит.
- Он сам скоро захочет тебя потрогать.
- А еще меня страшно тянет к Никамурито, - Катя вздохнула. - Я, конечно, знаю, что это плохо.
- Да, спать с Кавой немноко неприлично.
- Не в этом даже дело. У него же есть девушка, и, как говорят, даже не одна.
- А ты попробуй, ему многое можно, он же поэт. А Глеба оставь, это бесполезно.
 
 
В дверь постучали. Оленька встала и пошла открывать. В комнату вошел Митька и сел на другую кровать. Поздоровались, поставили чайничек. Оленька решила, что самое время поддержать свой имидж лесбиянки, а то последнее время что-то много сплетен ходит вокруг о её нормальности, и это неправильно. Оленька легла на колени к Кате, и сделала так, что лицо её оказалось между Катиных грудей. Оленька вдохнула Катин запах. Её в самом деле возбуждали женщины, поэтому все это являлось вдвойне опасным, ибо в планы её не входило становиться лесбиянкой настоящей, и прожить всю жизнь в обществе женщины. Да, в планы не входило, но иногда этого очень хотелось.
 
  Девушки барахтались на кровати, иногда бросая любопытные взгляды на Митьку. Митька рассказывал что-то. На лицах девушек была бледность желтого воска, а одежда их пришла в то состояние, в какое обычно приходит одежда людей, которые предпочитают барахтаться в постели одетыми.
 
"И все-таки интересно, - думал Митька, - сексуальные извращения - страшная гадость. Это отвратительная и неправильная манера поведения, ведущая к разложению души и отмиранию всего человеческого в организме. Однако две девушки, делающие эти гнусности на глазах у мужика - есть нечто, что волнует странные струны и даже как-то возвышает, заставляет поверить в себя. Я почему-то чувствую себя сейчас Мужиком, мужиком с большой буквы, мужиком в десять раз более мужикастым, чем полчаса назад. Я ощущаю себя способным совершить любой поступок. Ощущаю себя способным совершить даже невозможное, например, присоединиться к этим занимающимся гадостями девченкам."
 
- Это были нимфы! Сущие нимфы! - рассказывал впоследствие Митька Никамурито о чувствах, перижитых тем вечером. - Когда я потом провожал Катю домой, я не мог до неё дотронуться, я ощущал некую святость.
- Да, у меня большое желание как-нибудь посетить эту комнату, выпить вермута, потанцевать, - Никамурито подумал, что каждую секунду мимо пролетают мириады хороших вещей, и нет времени обернуться и схватить их. А потом начнется застой, и на десять километров в огруге не найдется ничего привлекательного, и будешь лежать на кровати и жалеть об упущенных возможностях.
 
У Митьки было много вещей, которых не было не у кого. У него имелась своя урбанизированная зона, где можно играть в сталкеров, тянущиеся на много километров корпуса разрушенного завода, обнаженные перекрытия цехов, фантастические стальные монстры, огромные вечно дрожащие искривленные хлысты проволоки толщиной в три пальца, торчащие из земли. Кроме того, у него имелся свой лес, содержащий трехобхватные сосны, питьевой ручей и спрятанный в глубине леса бревенчатый лагерь с огромным столом, большим шалашом, флагштоком, вырубленным в стволе дерявянным идолом, и огромной горой пустых бутылок, поросших темно-зеленым мхом. Митька был щедрым юношей, он приглашал близких ему людей любоваться своими сокровищами.
 
Катя любила ходить с Митькой в лес. Еще Катя последнее время испытывала любопытство по поводу вина. Ей было интересно, зачем люди его пьют, несмотря на неприятный запах и сомнительный вкус. Короче сегодня Катя была с Митькой в лесу, и оказалась пьна в дрызг. Она лежала на спине, на широком бревенчатом сухом помосте, Митька пел ей песню про человека, который так любил алкоголь, что боялся, как бы ночью враги не взорвали пивной ларек у него под окном. Глаза Кати были открыты. Над ней во вращающемся желто-голубом небе возились лапы огромных сосен. Потом Митька оказался рядом с ней и стал её целовать. Катя сначала испытавала только сухость во рту от его губ и легкую тошноту, а потом вдруг все это куда-то провалилось и возникло мощное несокрушимое вожделение и острый звериный страх. Катя находилась рядом с человеком и все сладостно болело у неё внутри. Потом они пошли, держась за руки, через сухую урбанизированную зону к Митьке ночевать.
 
Они легли в одну постель и так и не уснули в эту ночь. Митька изучал женское тело, как совершенно незнакомый предмет, и поражался отличию этого образца от виденных на картинках. Таковое отличие ставило Митьку в тупик. Иногда ему даже приходило в голову, что Катя не красивая женщина. От такой мысли его бросало в холодный пот, прямо из острого горячечного бреда. Посудите сами, разве можно, находясь в подобном состояние, решиться на то, чтобы радикально изменить свою ипостась, то есть впервые попробовать коитус. Кроме того, куда-то подевалось ощущение святости, которое так влекло его к Кате в памятный вечер. Оно могло бы толкнуть его на безрассудный шаг. Но оно же и  не позволило ему тогда к Кате прикоснуться. За окном стабильно обозначилось утро. "Наверное, я просто не люблю эту женщину." - подумал Митька.
 
Да, в эту ночь Митька и в самом деле не любил Катю. Он полюбил её в другую ночь.
Катя, Митька и Глеб сидели в комнате Оленьки, в её отсутствие, и беседовали о чудовищности греха, в который без конца впадал Никамурито, о том, что влияние этого человека едва не погубило многих, а многих вероятно ещё погубит.
- Никамурито, - сказала Катя, - пригласил меня, да и всех вас посетить сегодня небезызвестный подвал. Он намеревается вести там порочный образ жизни и орать ужасные песни под грохот электрических инструментов. Я хочу туда сходить, так как ничего подобного раньше мне видеть не приходилось.
- Ни сметь! - возмутился Глеб. - Ты не можешь представить себе, чем занимаются эти ужасные люди в своих подвалах. Тебе ни в коем случае нельзя видеть этого, а тем более, в нем учавствовать.
- А мне хочется посмотреть, и по возможности поучаствовать, - Катя расстроилась и слегка разозлилась.
- Глеб прав, Катюша, - медленно и веско подтвердил Митька. - Если ты увидишь бездну грехопадения этого общества, тебе может захотеться искупить их грехи собственной гибелью.- Всякий раз, посещая храм, я молюсь о том, чтобы Господь пощадил Никамурито, но не могу даже сказать Господу, в чем Кава провинился, - Катя терпеть не могла, когда её уговаривают.
- Идиоты! - на пороге появилась Сестренка Оленька. - Мужик приглашает бабу на променад, а три здоровых лба её убеждают не ходить. Она что, ваша баба? Собаки на сене!- Ну хорошо, - Митька чувствовал ответственность по отношению к Кате, таковое чувство всегда умиляло его и возвышало, не хуже ботинок на высоких каблуках, которые Митька предпочитал. - Ну хорошо, я согласен сопровождать тебя в этом путешествие ВНИЗ. Ведь с некоторых пор я за тебя отвечаю.
 
Подвал состоял из большого зала, который служил мастерской нескольким художникам, и двух комнат значительно меньшего размера. Одна из комнат предназначалась исключительно для музицирования, вторая - эксклюзивно для ведения порочного образа жизни. В ней имелся стол для пития, кровать для сексуальных забав извращенного толка, и трубки для курения наркотических препаратов.
 
Никамурито сидел на кровати, предназначенной для сексуальных забав, и привинчивал шурупами звукосниматель к балалайке. Сегодняшний концерт посвящался изобредению нового музыкального инструмента - балалайки с дисторшеном.
 
На улице имел место быть мороз, в стране экономический кризис, поэтому творческие личности криминогенного вида постепенно наполняли подвал, надеясь, что служащая входным билетом бутылка водки воздостся им сторицей. Тепло и шоу служили приятным довеском к основной культурной программе. Эта форма шоу-бизнеса, как и любая другая, содержала покупку. Так как большинство присутствующих неспособны были выпить больше бутылки водки, а многие и на это не были способны, организаторская фирма всегда оставалась в выигрыше.
 
- Послушай Кава, - Б. Е. развалился на диване и набивал трубку чем-то зеленым, - не кажется ли тебе, что ты занимаешься абсолютно бесполезным делом в то время, как я, - Б. Е. постучал по трубке, - собираюсь поделиться с тобой консервированным блаженством.
 
- Извини, - ответил Кава, - но ты ошибаешься. Я сооружаю фетиш сегодняшнего торжества. В отсутствие этого предмета все выродится в суету и бедлам. Кроме того, я, наверное, откажусь от консервированного блага, так как ощущая его внутри себя мне не удается хорошо петь.
 
- В суету и бедлам все выродится в любом случае, это вопрос времени. А что касается пения, то неужели ты думаешь, что среди собравшихя кому-нибудь есть дело до твоих завываний.
- Если бы среди собравшихся нашелся бы человек, пришедший сюда слушать музыку, то я счел бы его личностью не сформировавшейся и бесперспективной. Но употребив во внутрь химическое счастье, я сделаюсь более поддающимся влияниям и воздействиям, а поскольку я убежден, что в измененном состояние сознания пою плохо, то мне и будет казаться, что я пою плохо, а я очень стесняюсь делать что-либо плохо на людях. Вряд ли в итоге мне удастся получить удовольствие. - Никамурито воткнул штекер в балалайку и дернул струну. Раздался звук, сравнимый лишь с тысячекратно усиленным гудением комара. - Ништяк, - прокомментировал Кава.
- Редкостная гнусность, - сказал Б. Е., поднеся к носу откупоренную бутылку. - И как её алкоголики пьют?
 
Никамурито достал два стакана. Б. Е. наполнил их "Столичной". Раздался звук удара стекла о стекло, и, после, пронзительное хлюпанье. Некоторое время стояла тишина, слышалось лишь визжание творческих дев и басовитое рявканье представителей мыслящей молодежи мужского пола.
 
- Ну вот, - прошептал наконец Б. Е., - мир приобрел некоторую мягкость, исчезли острые углы, и всякий звук имеет определенное значение.
- Я думаю, точней, я надеюсь, что наши гости ни в чем не отстают от нас. - Кава прислушался к шумам в каморке для музицирования. Звенело стекло о стекло, раздавалось характерное кряхтенье, и вдруг все это накрыла и раздавила к чертям собачьим острая свистящая барабанная дробь и мучительная гитара наполнила воздух неудобным озоном. - Вот теперь я спокоен за свой вокал. Вилли-Кий считает, что гитара должна орать, как животное мерзкое, страшное, но слабое.
- Что скажут наши дети, - вздохнул Б. Е., - когда узнают, как проводили свою юность их родители?
- Если наши дети вообще будут уметь разговаривать, - Никамурито встал на ноги. Комната плыла и пела. - Пойду-ка и я поору в свое удовольствие.
 
  Никамурито хрипел, визжал и булькал в микрофон, обливаясь потом и пританцовывая. Вилли-Кий, голый до пояса, отстраненно улабался. Рук его не было видно, но был слышен грохот, который он этими руками производил. Ескоффи и Ой что-то такое делали с гитарами, и волны воя текли навстречу волне табачно-алкогольного смрада, в которой вибрировали и ритмично дергались потные и бледные от эйфории и безнадежности рожи. Эта, с позволения сказать, музыка не годилась для танцев, но все, кто был еще в состояние двигаться, танцевали. Никамурито орал текст, в котором испытывающей неприятные эмоции собаке, рекомендовалось почаще лаять. От того, что большинство слов слизывал грохот, текст стал еще более двусмысленным и загадочным. Правда и в таком виде он не обращал на себя внимание общественности. Здесь и без слов все было ясно. Каву весьма забавляло подобное времяпровождение.
  Катя и Митька заглянули в подвальное окно. Оно запотело изнутри, а сквозь щели сочился потный табачный дым, и пёр невнятный шум.
 
- Ну что, пойдем вниз? - осведомился Митька в последний раз.
- Пойдем, - просто и тихо ответила Катя. Решимости её не было предела.
 
Все смешалось под сводчатым потолком, и подвал в самом деле казался подводной лодкой, лишенной комкнды и опзновательных огней, мчащейся по сбесившемся водам Атлантики под всеми парами, если так можно выразиться. Никамурито вдохнул пвхнущий новым годом дым консервированной благости, впарил электробалалайку Митьке, а микрофон кому-то в белых джинсах, и пригласил Катю на танец. Катя не умела танцевать, но пыталась делать это со всей свойственной ей отрешенной решимостью. Никамурито еще несколько раз брал в руки микрофон. Когда готовые песни кончались, он орал что попало. Потом он обнаружил себя провожающим каких-то гостей. В одной руке он держал Галкино плечо, а в другой Катину ладонь. Затем снова был подвал и люди падали ниц, не узпев доползти до двери. Кава выставлял их за дверь и там они падали снова. В конце концов осталось совсем мало народа, и неожиданно Кава нашел себя лежащим в кровати для сексуальных забав и сосредоточенно ласкающим Катю. Галка в это время грубо и истерически делала минет Вилли-Кию, который не собирался, да и не мог кончить достойно этот акт.  Виною тому был алкоголь. "По-моему, пора по домам", - так подумал Кава, облизывая Катину ладонь.
- Любовь моя, - обратился Кава к Галке, - не желаешь ли ты провести сегодняшнюю ночь в моей постели?
- Любимый, - ответила она, - ты же знаешь, как моя мама отнесется к такому положению вещей. Кроме того, Вилли-Кий вызвался проводить меня до самого-самого дома.
 
Галка так и не попала домой в эту ночь. Она и Вилли-Кий пришли на центральный городской почтампт и дождались, когда почтальоны наконец заснут, после чего предались прерванной забаве. Когда утром Кава позвонил Галке, её мама энергично и очень обидно высказалась по поводу Кавиного влияния на её дочь.
 
Кава, Катя и Митька пришли к Никамурито домой. Кава постелил большую постель для себя и для Кати, а маленькую для Митьки.
- Кто такая эта молодая особа? - спросила Кавина мама.
- Это Митькина девушка по имени Катя, - ответил тот.
- А где ляжет Митькиеа девушка по имени Катя?
- Со мной, разумеется, - Кава вопросительно посмотрел на Катю. Она потупила взор.
- Может быть ты уступишь парочке большую кровать? - осведомилась мама.
- Вот еще, - ответил Кава, - стану я девушками кидаться.
  Митька не смог уснуть в эту ночь. Все было неестественно и странно. Митька не знал, как относиться к происходящему и поэтому решил, что данная ситуация уникальна. 
  Кава сразу осознал, что с Катей ему на редкость хорошо. Кава подразделял секс на ситуативный и само-собой разумеющийся. Ситуативный секс - это организованный эротический театр для двоих и большего количества актеров. Своего рода ожившее порно, где играет огромную роль декор и манера поведения. Секс само-собой разумеющийся не требовал декораций и аккуратности жеста, в нем были покой и иллюзия свободы, а декором и сценой в этом чудовищном театре служил весь мир, так как кровать распологалась в его центре и вокруг неё летали вещи, которым полагалось летать. Разумеется, секс второго рода Кава ценил неизмеримо выше. Галка была с ним несогласна, отсюда и произростали все их проблемы. Катя все еще была девственница и может быть поэтому, а может быть, вопреки этому, делала все, как само собой разумеющееся. Вульва её давала столько влаги, что член Кавы, зажатый между  бедрами, чувствовал себя так же вольготно, как во влагалище. Разрешая так поступать с собой, Катя тем не менее не позволяла Каве снять с неё лифчик. Митька лежап внизу и не спал, и присутствие его напоминало о существование мира полного острых зубов и гниющих растений. Чистые простыни и милая девочка в руках - вот все, что защищало Каву от агрессии вселенной. Странное оружие. Те, кто не понимают, силы его воздействия, скоро увидят, как рухнет их мир, как станет он запахам дыма, влетевшим в форточку, и сном о съеденной пище.
 
- Никамурито, ты хороший, а я плохая, - говорила Катя, - ведь я люблю Митьку.              
- Это ничего, - утешал её Кава, целуя в затылок.
 
В эту ночь Митька полюбил Катю.
 
Утром Никамурито был поставлен в известность о новозародившемся чувстве. Митька проснулся в два часа дня и принялся жарить картошку. Процедура эта несла в себе основательность, которую возможно обнаружить разве что в способе постройки старообрядческого скита. Количество ингридиентов, используемых Митькой, и сложность их дозировки шла в сравнение лишь с текстом учебника "Строение Молекулы". Никамурито с любопытством следил за Митькой. Катя, относившаяся с равным трепетом к Высшему Учебному Заведению и Оптимальной Пустоши, ушла рано, не взирая на всенощное бдение свое. Сегодня Митька исполнял обряд приготовления съестного просто с чудовищным рвением. Никамурито не был физиономистом, он ничего не знал о человеческой природе, и, признаться, она мало его занимала, однако и поверхостного взгляда стало достаточно, чтобы понять причины Митькиной неуемности. Митька считал ситуацию нечеловеческой, экстраординарной, и потому не смеющей существовать в его памяти. Митька вытеснял мучительно из головы сегодняшнюю ночь, опираясь при этом на приготовление картошки, как на что-то незыблемое и всамомделешнее, необходимое, а посему правильное.
 
- Никамурито, - сказал Митька, пряча глаза в тарелку, - я толжен с тобой серьезно объясниться.
- С удовольствием выслушаю тебя. - Никамурито любил серьезные, проникнутые пафосом выяснения отношений, когда надавать друг другу по шее считается настолько же недопустимым, как и просто позволить себе истерическую нотку.
- Я люблю Катю. Произошедшее сегодняшней ночью было допушено мной вследствие того, что еще вчера я обманывал себя, убеждая в том, что Катя мне безразлична. Я считал Катю женщиной непривлекательной, и малодушно не мог сознаться себе в том, что люблю непривлекаткльную женщину. Сегодняшняя ночь сорвала все покровы, обнажила моё чувство, и не далее как этим вечером я намереваюсь сделать Кате предложение.
- Я думаю, что это излишняя спешка.
- Почему? Ведь необходимо действовать решительно.
- Хотя бы потому, что сегодня ночью Катя не сомкнула глаз.
- Хорошо, я сделаю ей предложение завтра.
- Замечательно! Совет да любовь, а я то тут причем?
- Неужели ты не понимаешь, что выполнив свою роль, показав нам с Катей взаимность наших чувств, ты просто обязан самоустраниться, дабы не разрушать нашего счастья.- Отлично, но каким образом я должен аннигилировать?
- Ты должен сообщить Кате, что тебя и её ничего не связывает.
- Я уже сообщил ей это минувшей ночью.
- Ты обязан присечь все дальнейшие отношения с моей любимой, в том случае, если, конечно, ты её не любишь.
- Я не могу полюбить женщину с которой провел лишь одну ночь. Но я не смогу ничего сделать, если Катя вдруг захочет повторения произошедшего. Во-первых, я не хочу портить отношений с ней своим отказом от совместного времяпрепровождения в постели. Кроме того, Катя мне кажется женщиной очень привлекательной, а отказавшись от встреч с привлекательной женщиной, я поступлюсь своими принципами.
- Но если Катя станет моей женой, ты откажешься от встреч с ней?
- Если Катя станет твоей женой, она сама от этих встреч откажется.                                                                                      
 
С тех пор жизнь Никамурито стала меняться и приобретать некоторую форму. Каждое утро Катя приходила к Никамурито и забиралась к нему, сонному, в постель. Они много и регулярно занимались любовью, отчего сексуальный аппетит Никамурито перестал быть мучительным и женщины превратились для Кавы из кнута в пряники. Потом Кава и Катя сидели в ванной, смотрели телевизор или готовили что-нибудь особенное на обед. Потом Катя ехала учиться, а Кава шел к Галке, в том случае, если она была намерена его принять, к Мусе или к Ольге.
 
Знакомством с Ольгой Кава дорожил в особенности. Ольге ничего не было нужно от Никамурито, кроме секса. Ольга быпа крайне крупной женщиной, с морозным запахом, мягким выпуклым животом, рельефной спиной, и глубоким и слишком чувствительным влагалищем. Лаская это огромное, всегда мокрое от сладкого пота тело, Кава думал, что имея такую жену, он вряд ли хотел бы чего-либо иного. Однако Кава осознавал, что заговорив о браке, он рискует испортить отношения с этой женщиной, кроме того, Ольга удовлетворяла Каву настолько, что после пятичясового постельного марафона с ней он не мог пошевилить ни рукой, ни ногой. Ольга была слишком сладкой женщиной. Поэтому Ольга и Кава по негласному уговору встречались не чаще раза в неделю, а после особо крупного заплыва и реже. Приходя к Каве, Ольга без слов раздевапась, садилась на него сверху и принималась двигаться с фантастической силой. При этом огромное её тело колыхалось и покрывалось потом, отчего Кава терял над собой контроль и почти сразу кончал. Вид этой горы, сотрясаемой похотью плоти, Никамурито считал одним из самых красивых зрелищ, которые подарила ему жизнь. Дальше шла череда ласк, которые Кава ценил за изощренную откровенность. Ольга зажимала его член в жировых складках на животе, или там, где бедра её переходили в талию; Кава ложился на спину, возле кровати и Ольга перекатывала его ногами, засовывая большие пальцы ног ему в рот, а потом принималась делать минет, при этом краснея, мастурбируя себя и пуская слюну. Пот тек по ней ручьями, и Кава ловил ртом эти ручьи. Когда сперма попадала ей в рот, Ольга ложилась рядом с Кавой, он забирался лицом ей в грудь и они отдыхали. Приходило время обмена любезностями, новостями и историями изинтимной жизни. Потом Ольга ложилась на живот и отдыхала, а Кава имел её в анус, представляя, что делает это из-за того, что все другие отверстия табуизированы. Так Кава кончал в третий раз. Это был негласный аут, и после этого Никамурито занимался уже только нижней частью тела Ольги. Он лизал её вульву иногда по полтора-два часа, отчего стирал себе лицо, и язык его становился нечувствительным к пище. Ольга кончала редко, и, кончив, сразу начинала вырываться, так как ощущения её после этого крайне обострялись, Никамурито при этом только сильней вжимался лицом в горячую мокрую промежность, и превозмогая страшную усталость, с удвоенной силой работал языком. Чем кончалась эта последняя в программе вспышка, Кава не помнил, так как приходил в сознание лежа руки за голову, иногда в синяках. Все вышеописанное повторялось при каждом свидание с поразительной точность и почему-то не надоедало. Когда Кава расстался с Ольгой окончательно, он подумал, что они так и не успели по человечески поговорить, и Кава не знал, из-за чего иногда он заставал Ольгу в слезах.
 
Единственной женщиной, которая доставляла Каве столько же простого наслаждения, была Катя, несмотря на то, что Катя брать его член в рот, так как не любила запах спермы, и редко позволяла входить себе в зад, так как анус её был узким, и акт этот всегда сопрягался с сильной болью. Зато она реагировала на лизание вульвы, изгибаясь всем крошечным и рельефным телом, а при обычном вагинальном контакте, проявляла какую-то диковинную обезьянью свирепость. Кава не впадал с ней в транс, и это было очень хорошо, он любил не только совершать акт, но и видеть себя со стороны во время оного. Поэтому он никогда не имел ничего против того, чтобы в постели вместе с ним и Катей оказывались Б.Е. или Поручик.
 
Кава мечтал когда-нибудь оказаться в постели одновременно с  Катей и Ольгой, но боялся, что ненавистные ему тайны человеческой природы лишат его после этого обеих женщин. Кава наслаждался Катей отстраненно и истерически. Поэтому большую роль в их отношениях играла ванна. Там Кава вымазывал Катю гуашью и имел её сзади, глядя сумасшедшими глазами на небывалые зеленые или красные ягодицы, там же он лежал на спине, зажмурив глаза, и ловил ртом, одновременно отрезвляющую, и доводящую все до абсурда, струю её мочи.
 
Катя привнесла в мир Никамурито размеренность и уют. Она штопала ему носки и пришивала пуговицы, причем Кава понимал, что её это тоже возбуждает. Однажды, лежа в постели с Галкой, Кава битых полчаса пытался просунуть член в её почему-то особенно сухое влагалище. Член его постепенно слабел, а потом вовсе упал. Галка погладила Каву по голове, а потом уютно и аккуратно стала Каву сосать. Кава пробрался к её грубой и красивой, как собачья шерсть, вульве, и вдыхал её запах. Запах, который в те времена он любил больше всего на свете.
 
- Знаешь, - сказала Галка, - а Вилли-Кий только распаляется, когда чувствует, что я сухая. А Сержик пускает мне в рот слюну, а потом уже вставляет. Правда, у Сержика очень мягкий член.
- Да, - ответил Кава, - я тоже, видимо, подсел на этих мокрых девушек, но всё равно, твое тело я обажаю до обморока. Ты упругая, желтая и у тебя просто фантастически сильный запах. Мы ведь правда с тобой не расстанемся?
- Конечно! Ведь ты красивее, умнее и сексуальнее всех, кто может у меня быть. Кстати, Сержик говорит, что мой запах слишком сильный, он всегда сначала тащит меня в ванну.
 
 Они оделись, и Кава в шутку просунул свою голову между её затянутых в джинсы бедер. После чего истерически содрал эти джинсы, и с силой вправил член между огромных и круглых Галкиных ягодиц. Кава кончил два раза в считанные минуты, а потом они долго валялись по полу и целовались. "Надо что-то делать, - думал Кава, - Мы никогда и без этого нормально не сношались, а здесь еще оказывается, что с кем-то мне лучше, чем с ней. Хочу ли я быть с кем-нибудь, кроме неё? Нет. Никогда. Ни в коем случае." И Кава решил испортить отношения с теми, с кем ему лучше, чем с Галкой. Однако просто так отказываться от тех, кто дарит тебе наслаждение - это глупость, это чушь, это, черт побери, непонятно кого достойно. Никогда Кава не пойдет на это.
 
- Митька уже сделал тебе предложение? - спросил Кава у лежащей рядом с ним Кати.                
- Конечно, - ответила она, - на следующий же день.
- И что ты по этому поводу думаешь?
- Я думаю, что выйду за него, когда ты женишься на Галке.
- И что после этого ты больше не будешь спать со мной? - Кава впервые осознал, насколько его пугает такая перспектива.
- Конечно. - ответила Катя.
 
Устав ото всех матримониальных проблем, Кава все чаще занимался любовью с мужчинами. Здесь все было просто, и единственной проблемой было то, что по утрам все чаще болела задница. Однако эта простота и не позволяла Каве стать совершенным гомосексуалистом.
 
Кава давно не посещал Высшего Учебного Заведения, и поэтому решил выйти сегодня из дома ещё до прихода Кати, с целью попасть в ВУЗ ко второй паре, какой бы эта пара не была. "Какой бы не была вторая пара, - подумал Кава, - неплохая строчка для начала стихотворения." Еще ему пришло в голову, что если познакомить Катю или Ольгу, а лучше всего обеих с Сержиком, а потом соблазнить его самого, то это бы решило многие проблемы. Правда, оставалась еще Муся, и Галка не хотела больше с ней спать,утверждая, что Муся её, Галку, не любит. Вилли-Кий тогда еще не казался Каве опасным.
 
Кава стоял в ожидании автобуса, и снег бил ему в лицо. Опять Кава отрешенно и упорно ехал туда, куда не хотел (а не хотел он учиться). На что похожа твоя жизнь, Кава? Три-четыре женщины в день, пьнство, тупые хождения по городу и сидение за чаем. Время подумать, остановиться, расслабиться есть только тогда, когда тобой занимаются два твоих любовника, и член затыкает рот твой, не позволяя тебе трепаться. И ты ловишь в этом ритм, ты приспосабливаешься. И снова слова, разговоры, откровенность, которую любой примет за ложь и ложь, похожая на откровенность. Как смог состоит из мелких частиц сажи, которые оседают в легких, так каждая минута застревает в тебе неощутимо расткщей болью. Смог, смог и смог. Но вот летит снег, и он бьет тебе в лицо, он освежает тебя и мучит, а по утрам входит в форточку твою ментольным страхом, и ритм полета снежинок, внутри которых находятся все те же частицы сажи. Какое третье слово обозначает все это, связывает воедино "снег" и "смог". Какое еще слово начинается на "с" и кончается на "г". "Смерть и говно, соответственно." - как сказал бы Вилли-Кий. Молчи, Кава. Молчи, даже если ты знаешь ответ. Молчи, чтобы не показаться смешным. Ты не можешь себе этого позволить.
 
Никамурито вошел в телефонную будку и набрал Галкин номер. Никамурито был уверен, что Галка не намерена встречаться с ним. У неё сейчас, без сомнения, находился Вилли-Кий, а на вечер запланированно свидание с Сержиком.
 
- Алло! Галю! - крикнул Кава в трубку, стараясь перекричать подошедший долгожданный автобус. - Как живешь, чем занимаешься? - Здравствуй, солнышко, - отвечала она, - что скажешь хорошенького?
- Не входит ли в твои планы встреча со мной, а то я тут замерз на остановке.
- Извини, любимый, но я занята. У меня столько работы и свидание вечером.
- Ну тогда всех благ, передавай привет Сержику.
- Пока.
 
  Кава повесил трубку. Автобус ушел. Кава посмотрел на часы.На вторую пару он уже опаздал. Муся могла быть дома, а могла пойти в школу. Она хорошо училась, но часто прогуливала. Кава набрал её телефон.
 
 - Алло! Можно Мусю к телефону?
- Тампакс - это маленький, но очень удобный тампон, - ответил ему детский голос.              
- Муся дома? - с некоторой злобой повторил вопрос Кава.
- Вагон-Вилс, и ты победитель, - ответил детский голос утвердительно.
- Позови сестру, тварь такая, - Каве было холодно и мокро.  
- Папа не может, просто не может... - издевался голосок в трубке, и вдруг пропал. Это Муся дала подзатыльник своему брату и отобрала трубку. - Привет, Кава.- Здравствуй, Мусенька. Я давно хотел у тебя спросить, чем ты кормишь своего брата.
- Йогурт и какао - лучшее питание для дошкольника. - Муся была рада звонку Никамурито. Они не виделись уже три дня.
- Рекомендую заменить йогурт полупроводниками. Это не может вызвать у него отвращение к телевидению.
- Я больна страшной болезнью - гриппом. Не желаешь заразиться?                
- С удовольствием.
- Тогда жду.
 
Никамурито открыл калитку и с отвращением прошел мимо придурошной Мусиной собаки. Муся жила на захламленной огромной даче, и если бы она не заставляла Каву целоваться с котятами и слушать "Doors", он относился бы к ней много лучше. Муся открыла ему дверь. От неё пахло потом и тигровой мазью. То, что Муся редко мылась, Кава считал достоинством. Они прошли и сели.
 
- Я намереваюсь провести с тобой весь день, - обнадежил Кава. - Как ты думаешь, с чего лучше всего этот день начать?
- Ни в коем случае. Врач прописал мне постельный режим.
- Я же не предлагаю тебе делать это прямо на столе.
 
Никамурито снял с неё халат и набросил его на голову выглядывающему из-за двери брату. Открылось смуглое короткое и толстенькое тело с тупыми овальными грудками и выпуклым вертикальным животом, очень полными и круглыми плечами и вытянутыми ягодицами. Муся видела, что Кава очень хочет и разыгрывала полную фригидность. Кава осмотрел её и решил, что она похожа на молодую кобылу.
 
- Что за детский сад, - обратилась Муся к лижущему её Каве,- ты что, не можешь просто меня трахнуть?
 
Кава удивленно посмотрел на неё и понял, что она стесняется своей нечистоплотности.
- Мне это нравиться, - ответил он и продолжал начатое.
Так прошел день. Вчера они решили перебраться к Каве, дабы не смущать Мусиных родителей.
- Вампир видел в "Детском мире" кассету "Cure". Зайдем? - спросила Муся, желая получить кассету бесплатно.
Зашли. В "Детском мире" было очень много народу. Катя подошла сзади и трогательно потянула Каву за полу. Кава увидел её и ему стало жутко стыдно перед этим крошечным и любящим существом. Скрывая свой стыд, он едва не кричал на Катю.
- Идиотское положение! Вместе с вами я идти никуда не могу, вы перегрызетесь. Что же мне выбирать из двух? Или бежать от вас, сломя голову? 
- Не надо ничего выбирать, - Катя смотрела на Каву снизу вверх, - не надо ничего выбирать, счастье мое. Можно мне завтра придти? 
- Приходи, конечно. Но сегодня я побуду с Мусей. Хорошо?  
- Хорошо.
 
Катя ушла. Кава смотрел ей в спину. Ему почему-то захотелось надавать Мусе пощечин и уйти с Катей. Он не знал, почему он не последовал этому желанию, не знал, откуда оно возникло, не знал, в чем провинилась Муся и чем он обидел Катю, - он ничего не знал и знать ничего не хотел. Он ощутил, что ему жутко надоела эта постельная гонка. Это истерическое порносуществование. Он не знал, почему женщины соглашаются жить по его законам, он не знал, откуда у него берется желание эти законы диктовать. И главное, он не знал, почему, диктуя законы, он должен сейчас злиться на Мусю, когда можно радоваться Кате. И еще он не знал как сохранить Галку.
 
- И все-таки, я не пойму, - злорадствовала Муся, - что общего у тебя с этой мышкой, с этой серой монахиней?
- Вот и заткнись, если не понимаешь. Кстати, ты очень хочешь трахаться?
- Конечно нет.
  Кавины слова были против правил, и Муся не могла ответить иначе. Обидеться она тоже не могла, так как Кава произнес все шутливым тоном. 
- Если нет, то пойдем в кабак, налижемся.
 
  Они нализались в зюзю, и, возвращаясь назад Муся, чувствуя, что Никамурито её совершенно не хочет, затащила его в заколоченный дом, нагнулась, сняла брюки и заставила иметь себя сзади. Это продолжалось очень долго, и Кава не смог кончить. Наверное, он был пьян. Когда Муся ушла домой, Кава понял, что протрезвел наполовину.
 
  Дома Никамурито нашел Катю. Она спокойно ждала его, и уже уговорила маму Никамурито, и та разрешила ей переночевать. - Я не очень плохо сделала, что пришла? - спросила Катя.
- Ты сделала просто замечательно. - Кава уткнулся в её худые коленки в оранжевых советских чулках. Он был пьян и ему было жалко себя. Катя гладила его по голове. Потом они еблись, страшно и бесконечно. Потом уснули и проснулись счастливыми.
 
  А часики тикали отвратительно и неотвратимо, отбивая сладковатый и тошнотворный ритм. Никамурито отвратительно обращался с Катей, надеясь, что это поможет. Но вот что удивительно, чем чаще Кава не приходил на свидания, чем чаще он объяснял Кате, что не может её принять, так как занят с другой, чем глуше он напивался в её присутствие, тем преданнее и привлекательнее Катя становилась. Тем больше она ухаживала за собой, тем больше помощи она предлагала Каве.
 
  Митька спрашивал у Кавы советов на предмет обустройства женитьбы. Кава щедро и откровенно делился с Митькой секретами Катиной психологии, но в результате Митька только и добился, что разрешения спать у неё на подоконнике.
 
  Кава два дня жил у Галки, которая рассталась наконец-то с Вилли-Кием, и медленно сходила с ума по этому поводу. Вилли-Кий ушел из дома и скитался где-то по зимним улицам. Кава вышел от Галки. Сегодняшнюю ночь он намеревался провести дома, но по пути завернул к Фельдману. Каково же было его удивление, когда он обнаружил у Фельдмана Вилли-Кия и Галку.
 
  Стол Фельдмана был заставлен бутылками и завален закуской. Все это было приобретено на деньги Вилли-Кия. В те времена он был бомжем и миллионером в одном лице. Они сидели вокруг стола и непринужденно беседовали.
 
 - Чего ты от меня хочешь? - спрашивала Галка Каву, - Я не Жанна Д'Арк и не бабушка Мефистофеля. Мои возможности ограничены.
 - Я не имею ничего против того, чтобы ты спала с Вилли-Кием. Я просто не хочу тебя потерять.
 - Кава, маленький мой Кава, - отвечала она, - неужели ты действительно надеешься на нормальное существование при нашем положение. Для нормального существования надо поселить всех моих любовников и всех твоих любовниц в одном доме и заставить их перетрахаться между собой.
- Без сомнения.
- Но скажи честно, ведь ты не сможешь жить в таком таборе. А я просто хочу покоя. Я хочу замуж и не боюсь в этом признаться.
- Так давай поженимся.
- Давай. Прямо сейчас?
- Ну ведь ты понимаешь, что нам будет негде жить и нечего есть.
- В том-то и дело.
- Послушай, Галка, - выступил с предложением Вилли-Кий, - давай ты попытаешься вслух проанализировать свое отношение к каждому из нас, и мы решим, кому ты достанешься.
- Ну слушайте тогда. С Кавой у меня связаны пять лет совместной жизни, которых, на мой взгля, вполне достаточно для серьезной Love Story. Однако я не хочу с ним расставаться. Возмочно, причина этому моя жадность. Кава уникален и мне жадно до него. С Вилли-Кием меня не связывает ничего, и здесь сложнее. - Галка замолчала.
- Я понял, - вступил Фельдман, - у меня в ванной есть пила. Как будем резать: по уму или справедливости?
- Ладно. - Кава встал из-за стола. Он был жалок и подавлен, соответственно себя и вел.
- Я отказываюсь от Галки. Я ухожу. Жадность жадностью, а чувство чувством.
 
  Но он не мог отказаться и не мог уйти, он даже не пошел домой, боясь оставить Галку наедине с Вилли-Кием. Он потащил их обоих с собой, и они легли в одну постель. Попытались заняться втроем любовью. Что может быть гаже любви втроем, когда двое боятся друг до друга дотронуться? Кава умудрился кончить, у Вилли-Кия ничего не вышло. Они трепались до утра, а утром влюбленные ушли, а Кава остался. Потом пришла Катя. Кава позвонил Галке, и она сказала, что больше не желает его знать. Кава сидел на диване и пытался представить себе свое существование без этой женщины. Выходило плохо. Из рук вон плохо.
 
  Митька полюбил ночевать у Кавы на маленькой постели, в те моменты, когда Катя и Никамурито оказывались в большой. Кава и Катя из вящего благородства долго ждали, пока Митька заснет. Но не тут то было. Хитрый Митька не подавал признаков жизни, пока не убеждался в том, что Кава и Катя разгорячились настолько, что уже не смогут остановиться, тогда он принимался выть и стонать, жаловаться на судьбу, виновную в том, что он вынужден находиться в таком положение и видеть и слышать происходящее. Надо ли говорить, что Митька никогда не согласился бы присоединиться к любовникам. Именно по этому, и только поэтому, Кава и Катя никогда не делали ему такого предложения. "Господи, - думал Кава  - ведь это же патология. Митька болен. Господи, что же мы с людьми такое делаем?"
 
  "Господи, и за что мне такое?" - думал Никамурито, стоя с рукописью в руках на кабацкой сцене. По Москве реке плыла баржа, на барже стоял двухэтажный дом, в доме был кабак, в кабаке сцена, на сцене Кава. На Каву смотрели, его слушали и под это дело пили. Кава считал, что именно так и надо знакомить людей со своим творчеством, кроме того, зал реагировал на Кавино творчество вполне прилично, зал смеялся, хотя и не всегда в тех местах, где нужно. Кава с детства мечтал, чтобы его произведения несли на себе ярлык юмористичности. Трагедия была в другом. В зале находились Галка, Катя и Вилли-Кий. Катя смотрела на Каву, хотя и не слушала его произведений, Вилли-Кий смотрел на Галку, а Галка на Вилли-Кия. Последним не было никакого дела до Кавы, и он хотел, чтобы они убрались с глаз долой. Так и случилось. После осбенно долгого обмена взглядами Вилли-Кий и Галка, как влюбленные в американском фильме тридцатых годов, встали одновременно, посреди вычурного, эстетского бесчинства, она дождалась его, податливо улыбнулась, и влюбленные удалились за портьеру. Никамурито почему-то не стало легче. Он достал фляжку коньяку, подаренную ему Поручиком в знак дружбы и уважения к эксперементальной социопатии, и, не прерывая декламации, стал пить.
 
  Выступление закончилось, и началась безыдейная пьянка. Поручик не хотел ничего безыдейного. Он сидел рядом с Цоцей Фельдманом и истерически высказывался:
 
 - Я не могу так существовать. Нет главного. Нет драйва и смысла. От этого возникает иллюзия, что все повторяется. Вы плохо делаете свое дело. Не верю! Черт побери, если вы артисты, то вам должно быть обидно, что я не верю. Вы должны меня заманить, заставить раствориться в идеологии. Заставить меня поверить, что я живу и гибну не зря. Конечно, это обман, но я хочу быть обманут. Мне надоело обманывать себя самому, я хочу, чтобы меня обманули.
 - Не будет тебе ни драйва, ни смысла, - злорадствовал Фельдман.
 - Тогда я сейчас пойду и прыгну из окна баржи головой об лед.
 - А что, ты видишь в этом какой-то смысл?
 - В этом, по крайней мере, будет какой-то драйв.
 
   Никамурито не любил слишком прямых ходов. Если из ситуации имелся простой и ясный выход, то Кава всегда игнорировал его, так как опасался, что выход этот контролирует враг. Враг страшный и неуязвимый по причине своего несуществования. Галка сегодня как-то особенно нарочито игнорировала Кавино присутствие, как-то особенно аккуратно садилась в другом конце зала, и Никамурито знал, что сейчас, танцуя с Вилли-Кием, она получает львиную долю наслаждения не от близости своего любовника, а оттого, что Каве в данный момент скучно страшно и тошно из-за неё, любимой. Простой и логичный выход находился рядом, и это была дверь  кабака. Можно было взять Катю и уехать к Каве домой, к чертовой матери ото всех. Но именно на этом пути и чуял Кава присутствие несуществующего врага. Кава погружался в уныние все глубже, не умея нащупать дна. С каждой секундой Каве становилось страшней, больней и тошней, и предела этому не было. "Очевидно, Марианская впадина." - решил Кава. От такого вывода легче ему не стало. Кава подумал, что если ему удастся заставить себя хотя бы подняться с места, то события станут происходить сами-собой, и все завертится, и может быть обернется таким положением вещей, при котором будет невозможно о чем-то думать. Пряник был здесь бездейственнен. Придется обратиться к кнуту. Излюбленным кнутом его была идеология. Здесь нужно было отыскать максимально примитивный, а значит, и максимально действенный идеологический ход. "Что может быть примитивнее национализма!" - осенило Каву. Кто такая Галка? Она академическая русская самка с сильным сладким и ленивым телом и с жалостливым теплым и так же ленивым умом. Кто такой Вилли-Кий? Он татарин по происхождению, с обаянием отрешенности и чувством ритма, не заменимым в любви и на войне. Черт возми, Кава, это же древнейшая вражда! Мы опять у них под пятой. Чувствуешь, как взыграла злоба в оскорбленной душе униженного самца. Иди, вставай и ступай на битву, как предки твои. Ступай на битву радостно и обреченно! За дом свой, за поле свое, за пизду свою, наконец.
  Кава встал, и подойдя к лобызающимся любовникам, шепнул ядовито на ухо Вилли-Кию, мол, пойдем, пройдемся, мне есть чем с тобой поделиться. Они вышли на выстуженную веранду, и с широкого размаха ударил Кава Вилли-Кия кулаком в лицо. Выскочила Галка, ощерилась на Каву, не смей бить мужика моего, заплакала Катя, вобщем, все завертелось.
  Кава и Катя ушли, потом Кава вернулся, и был гной ядовитых извинений и извиняющихся оскорблений. Кава вернулся за рукописями и догнал Катю.
 
 - Катюнька, - сказал он. - Мне нужно погулять по воде, дабы успокоить расшалившиеся нервы, подожди на бережку.
  Кава скатился по речному откосу вниз, и пошел на прогулку по тонкому февральскому льду Москва-реки, пошел в сторону чернеющей полыньи посреди круглого заливчика. Там, возле полыньи, лед под ним подломился, и Кава поплыл в ледяной воде. Ни на секунду не посетило Каву желание утопнуть. Кава поплыл сразу технично и аккуратно, ритмично гребя, и профессионально экономя дыхание. Кава не чувствовал холода, и не ощущал тяжести намокшей одежды. Как это не парадоксально, Кава наслаждался купанием. 
 
На берегу стояла Катя, и смотрела на плывущего Каву. От него до спасительного берега было метров пятнадцать, а температура воздуха казалась ощутимо ниже нуля. Как не странно, но Катя ни капельки не волновалась. Она даже подумала, что если Кава утонет, то она наверное не заплачет, а просто отвернется от реки и тихо пойдет домой. 
 
А Кава плыл медленно к берегу, стараясь не думать о том, что до дома отсюда полтора часа езды, и что ему совершенно не во что переодеться.

 
Пятый сон Кавы Никамуро Сюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 15:16
В другую ночь и в другом, разумеется, месте было Каве нижеизложенное сновидение.
Ескоффи встретил на улице Катю и Никамурито и грустно пожаловался, что у него больше нет дома.
 
- Некоторое время ты можешь пожить у меня, - предложил Кава, - а потом должен будешь подыскать себе квартиру.
- Как бы не так, - возразил Ескоффи. - Ты разве еще не знаешь, что Галка нашла ключ от твоего дома и теперь живет там со СВОИМ МУЖЧИНОЙ.
- Ничего, - ответила ему Катя, - в этом городе много домов, мы найдем себе новый.
 
Они пошли втроем, мимо пыльных синеватых панелей искать себе жилище. Пройдя по большому в хилых березках болоту, они попали в осеннюю рощу, где за дощатым забором обнаружилась бревенчатая дача.
 
- Вот тут мы и будем жить! - обрадовалась Катя, когда они вошли во внутрь. - Хорошо, чисто, салфеточки кругом.
 
Они не сразу заметили хозяйку. Хозяйка оказалась упругой, немного вертлявой женщиной чуть-чуть за тридцать. Все ходили по большой светлой комнате в какой-то общей, светлой неловкости.
- Живите, живите конечно, - трандычала хозяйка, - еды у нас сколько хочешь, а деньги вон в том шкафу.
- Мне очень нравится эта женщина, - шепнула Катя Никамурито.
Хозяйка, наверное, слышала это, потому что гибко проскользнув за Катиной спиной, якобы незаметно, но очень многозначно погладила Катины икры. Все пили чай сидя за большим столом, в центре которого шевелилась груда птичьих перьев.
- Единственный вопрос - это муж. Он скоро вернется, - ласково сказала хозяйка.
- Мы можем не понравиться ему? - напрямик осведомился Кава.
- Да нет, мы с ним вместе мечтали о таких, как вы. Просто у него немного необычная профессия. С ним нужно быть осторожным в первые часы общения.- А какая профессия? - без особого интереса задал вопрос Кава.
- Он Демон, - хозяйка улыбалась ласково до неприличия.
Демон пришел, представился Каве, и предложил пойти покидать ножи.
- Все будет хорошо, - шепнула хозяйка Каве на ухо.                  
 
Ножи оказались настоящими испанскими навахами. Кава даже с каким-то трепетом смотрел на них, но, взяв ножи в руки, Кава задушил трепет, чтобы он не мешал. С трудом дались только первые три броска. Дальше пошло как по маслу. Кидал демон, потом кидал Кава, не было промахов. После каждого броска они отходили на пять шагов. Когда Кава осознал, что до дерева, служившего мишенью, уже больше километра расстояния, а он продолжает попадать, Кава подумал, что грань человеческих возможностей перейдена давно и незаметно, и что больше ему ничего не грозит. Пройдя следующие пять шагов, Кава споткнулся о первый колышек. "Настало время инструкций?" - спросил Кава. "Какие теперь, к чертовой матери, инструкции, - ответил Демон, - мы давно уже не дети." Последовали два метких броска. Пройдя пять шагов, они увидели второй колышек. "Ты знаешь, что случится, когда мы дойдем до четвертого?" - спросил Демон. "Конечно!" - у Кавы было замечательное настроение. Он действительно знал все о четвертом колышке и многое, многое другое. "Я так и думал." - сказал Демон, и как-то очень по хорошему, по человечески улыбнулся.

 
Марийка
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 15:32
Димка рос паршивым шенком. Нелюбил играть в песочнице, чистить груши, а любил растираться обувным кремом.
Сергей Мэо.
Это происходило в те времена, когда Никамурито был настолько наивен, что не берег совсем своего здоровья, и избегал бить женщин. Скажем так, что к тому времени Никамурито еще ни разу женщины не ударил. Короче, давно это было.
 
Никамурито лежал на диване, не имея душевных сил заняться чем-нибудь иным. За окном ползло отдышливое городское лето. Хотелось на юг, но хотелось как-то сопливо, ненапряженно хотелось, даже само это желание было отвратительно. Никамурито читал "Записки из подполья". Именно в такое время, когда тенденциозно нет ни копейки, потому что Москва пуста, не из кого эти копейки выжать (пуста Москва потому, что деньги, вместе со своими хозяевами, свалили на юга), так вот, именно в такое время и надо читать Достоевского. Тогда его истероидная депрессивность имеет и объем, и резонанс, и, являясь активным мазохистом, можно поймать определенный кайф от чтения этого великого писателя. Никамурито никогда не был активным мазохистом, потому, раздавленный холодными объемами острейшей, супердинамичной прозы, он жалобно пищал внутри себя: "Какого лешего, я начал день с такого консервированного уныния. Если уж захотелось засунуть в рану палец, так взял бы Мариенгофа или Вагинова, там хоть имеет место быть какой-то пафос. Некое возвышающие дерьмолюбие. Жирное, сладенькое, трепетное... как эфедриновая дрожь. Вот, так же алкаш, просыпаясь, расмышляет, правильно ли он поступил, начав день с банки разбавленного пива, несмотря на то, что три стопки водки с острой и горячей закуской (цитата, мать твою, а куда деваться) излечат разбитое сердце в шестнадцать раз профессиональнее. Так наркоман по утру берет с тумбочки благоразумно припасенный вчера джойнт, а после не в силах доползти до кипятящегося в кухне шприца, отчего переживает и мучается с утроенной силой. Омерзительно неглупый Д. З. говаривал по этому поводу, мол, всякая тварь отыщет чем погубиться. И мы туда же. Книжечка на сон грядущий, книжечка с утра на опохмелку. Кстати, книжечка того самого Федюни, Михайлова сына, который имел глупость высказаться насчет красоты,каковая в силу непостижимой игры божественного интеллекта призвана спасти мир. Хиппи, они еще глупее, они просили помощи у травки и большего секса. Чила же довел все до абсурда, утверждая, что единственной мировой дрянью является засилье продажных гринго, а средство от них одно - водка по утру и вечером. Нет, Чила не глуп, это просто имидж и шоубизнес. От чего спасать мир, милые вы мои, если кроме этого самого мира ничего больше не существует. Выходит, что спасать мир надо от него же самого. А тут как раз единственное лекарство, монокль и плетка Лорда Гленарвана, столь пакостно воспетая гениальным Де Садом. После применения лекарства такого, весь мир превратится в плетку, то бишь в рай для любителя меховых игрушек, бездарного Захера. Но не мазохист ты Кава, совершенно никакой не мазохист, а совсем напротив, в чем-то даже развеселый садюга. Так что, выходит, Чила во многом прав. По крайней мере в том, что всяких там лордов гленарванов и мишелей арданов надо держать в узде, а то опаскудят вселенную гринго вонючие, и некому будет по морде съездить в свое удовольствие, а твоя морда, совсем напротив, для этой цели всегда открыта.Чила прав, да так ведь нацисты, они по определению ультраправые.
 
И вот что еще, хлипкое средство для самопогубления, эта самая "волд литрича". Вычурное какое-то средство, излишне куртуазное, дешево-эстетски-интеллектуальное. Правильно высказывался Глеб в свое время: Проще надо быть, как дети, как осень." И правильно тогда ты, Кава, ему ответил: "Да, проще надо, как сено, как зубки." И опять вот литературщина, бумажки, точечки, буквицы, закорючки всякие. То же мне писатель, да на тебе пахать и пахать. Похожа литература на ловлю блох, не куда уж от этого не деться. Сено - это ваше словоблудие! А сено - есть пища для баранов, а для нас хищных молодых и могучих - страшнейший и коварнейший яд (ядрена вошь, цитата на цитате). Ведь есть куча прелюпопытнейших аттракционов, созданных для самопогубления человека. Водка и девки, карты и пещеры, горы и наркотики, море и деньги. Те самые деньги, которых сейчас как раз и нет. Звякнем ка Вилли-Кию, пригласим отведать джефа, ибо другой почвы для произрастания молодецкого ухарства не имеется, ввиду отсутствия финансовых средств.
 
 
Шестой сон Кавы Никамуро Мюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 16:14
Если вы думаете, что в эту ночь Никамурито оказался избавлен от обременительных сноведений, то весьма ошибаетесь. Как бы не так.
Снилось ему, что получил он приглашение на презентацию смутного технического новшества от смутно знакомого ему инженера. Приглашение оказалось напечатанно на хорошей бумаге, и тон имело проникновенный и вежливый.
 
Кава взял с собой Катю, и они поехали в обозначенный дом. Пройдя под страшненькой кирпичнрй лавкой, Кава обнаружил, что приглашен он в крайне богатый дом, и еще он обнаружил, что часы его спешат на час, и что придется где-то шляться до начала действа. Возле дверей стояли Галка и Вилли-Кий. У них часы так же спешили. Посовещались, и оставшийся до начала час решили посвятить лазанью по крышам.
 
Компания двигалась вдоль двускатной крыши особняка, цепляясь за неё чем попало, когда навстречу из-за трубы им вышел молодой человек. Он перемещался по коньку, как по тропинке.
 
- Здравствуйте, новые друзья, - сказал он. - Милости просим в наш маленький рай.
 
За огромной двойной трубой открылся невидимый с улицы балкон, превращенный кем-то в японский садик, с крошечным  водоемом и укромными уголками среди жестколистных магнолий и  пахучих можжевельников. Везде сидели молчаливые люди, отвратительно похожие на хиппей. Наше общество расселось на гальке, стараясь держаться плотной кучкой.
 
- Осталось полторы минуты, - сказал молодой человек с прыщавым лицом. - Ничего не бойтесь, и после каждой перемены  декораций дважды думайте о возвращении.
 
На самом деле, через полторы минуты и правда началось. Молодой человек с прыщами на лице подошел к краю балкона и прыгнул вниз с высоты шестого этажа. Кава поднял голову и увидел его уже на одной из отлаленных крыш, стоящим на коньке. Кава огляделся, садика вокруг не стало, а появилась грязная жесть и кроватные спинки. Девушка с очень мощными бедрами и вздернутым носом прыгнула с балкона, и, как ни в чем не бывало, запрыгнула обратно. После чего вокруг Кавы образовались мозаичные стены, по одной из них поплыла полногрудая русалка, постукивая камушками, из которых было составлено её тело.
 
- У нас тут вообще весело, - успокоил Каву незнакомый голос.
- Заходите почаще, - шептала Каве в лицо брюнетка с сальными волосами и выпуклой родинкой на щеке, - вы такие милые.
 
Кава увидел Галку, стоящую на краю балкона, она собиралась прыгнуть. Кава прыгнул первым, он повалил Галку на уже нагревшуюся гальку, на балконный пол.
- Идиотка, ты что, купилась? - орал он ей в лицо.
- Что я, хуже других? - Галка размазывала слезы по щекам. - Они то могут!
- Я тебе потом обьясню, что они могут! - на самом деле Каве нечего было ей обьяснять. - Уёбываем отсюда, пока не охуели вовсе.
 
В углу балкона отыскалась железная винтовая лестница, вынесшая друзей под ту самую страшненькую арку. Для того, чтобы успокоиться, направились в магазин, пялиться на напитки. Когда они вернулись, все очень изменилось. Особняк, куда они были приглашены, сиял огнями, и в дверь его шли парочки разномастной публики. Зато из того места, где по представлениям Кавы был балкон с садиком, валил жирный черный дым. Мимо них двое охранников волокли ту самую девушку с мощными бедрами. Она с ненавистью посмотрела на Каву, и заорала ему в лицо: "Стукач ебаный, вонь ментовская, что, доволен?!" "Ты меня не за того приняла", - процедил Кава сквозь зубы. "Сука! Сука! Сука! - молотила Галка в грудь ближайшего охранника, - И как ты смеешь? У них же СТОЛЬКО ВСЕГО БЫЛО!" "Извините, - Кава оторвал Галку от охранника, - у этой женщины тяжелая наследственность. У неё дед в лагкрях скончался." "Ничего, ничего, - ответил охранник, - Я понимаю. Такое бывает. Только наперед будте осмотрительнее, если до конца не понимаете, что именно происходит." Только тут Кава, наконец, оглядел охранника. И вовсе это был не охранник, а какой-то чин в штатском от Кардена. "Кстати, - сказал он Каве, - нам здесь не место. Пойдемте в зал, ребята, нас давно уже ждут." По пути в зал у Никамурито что-то щелкнуло в мозгу и он узнал типа в карденовском облаченье. Это был Поручик. Появление Поручика и обрадывало, и удивило Каву.
 
В зале имели место быть фуршет и дискотека. Поражала разномастность публики. Здесь были какие-то серьезные люди с дамами и телохранителями; были субъекты идеологически маркированные; все Кавины друзья расположились плотной стаей на полу в центре зала; в дальнем углу сгрудились старички и старушки с орденскими планками на одеждах, вдоль стенок сидели классические пэтэушники, и так далее, и тому подобное. Все вели себя очень скованно, и Кава так же почувствовал неприятное первобытное смущение. Он подошел к окну, и, отодвинув портьеру, выглянул за окно, на крыше противоположного дома, на фоне дыма и пламени, стояла давешняя сальноволосая брюнетка, она орала оскорбления в адрес правящего класса, и ветер трепал её, как знамя.
 
И тут все заплясали. Каве показалось вдруг, что музыка, звучавшая постоянно с того момента, как он вошел в дом, стала неожиданно громче и ритмичнее. Каве невыносимо захотелось танцевать, он схватил за потную ладонь ближайшую свиноподобную пэтэушницу, и они забылись в диком, истерическом танце, Кава притянул к себе свою даму, и облизал её напомаженные губы, резкий запах подросткового пота и дешевой косметики ударил ему в нос. Кава остановился, а партнерша его тут же схватила за руку какую-то великосветскую дуру, и, дыша ей в грудь, улетела в вычурном продолговатом танго. Кава шел между беснующимися парами. Он искал свою жену. Плясали все. Поручик танцевал с орденоносной старушкой кагого-то козьего вида. Цоца Фельдман забылся между сиськами огромной златозубой бабищи. Какой-то немой старичок в обнимку с Кавиной знакомой панк-дивой по кличке Дикуля едва не сшиб Никамурито с ног. Б.Е. и Д.З., глядя друг на друга преданными зрачками, выделывали минует. Наконец Никамурито отыскал Катю, она танцевала вальс с шестилетним мальчишкой. Кава схватил супружницу за руку, вытащил её в коридор, мальчик поплелся за ними, ему было очень страшно среди взбесившихся танцоров.
 
- Пойдем искать машину, - сказал Кава жене.
- Какую машину?
- Ту, которая приводит все это в действие, - о существование машины Кава догадался по непрерывному дрожанию пола.
 
Найти аппарат труда не составило. Он располагался в огромном зале этажом ниже. Там стоял упирающийся в потолок бетонный куб, освещенный ультрафиолетовыми лампами. "Поле вызывает интенсивное размножение бактерий, - догадался Кава, - ультрафиолет для дезинфекции. Хреново, если излучение жесткое. Где-то здесь должен быть охранник, а рядом с ним пульт управления. Надо отключить." Ни охранника, ни пульта не оказалось. Машина находилась в кубе, и, по всей видимости, работала совершенно автономно. И тут случилось уж совсем неожиданное. Кава увидел охранника, но зато пропала машина. Старичок сторож азиатской породы сидел на перевернутом ведре, посреди зала, заваленного рваными матами и ломанными стульями. Старичок курил трубку с опиумом. "Вот и охранник, - подумал Кава. - Только что тут охранять?" Исчез бетонный куб, исчезли ультрофиолетовые лампы.
- Искажающая восприятие машина существует толко в искаженном восприятии, - объяснил Кава жене. - Все правильно, иначе и быть не могло. Сейчас аппарат отключен.
 
 Мы вернулись в нормальное состояние, и для нас его просто нет. Старичок сторож разлепил ссохшиеся от времени губы, выпустил кольцо дыма, и медленно произнес.
 
- Я курю, а говорят вредно. Я шестьдесят лет курю, а говорят вредно. Я сто лет куря, говорят вредно. Я не знаю, чем вредно, они знают, что вредно, а я курю... курю... 
 
Кава проснулся, позавтракал и поехал к Галке. Она была рада ему и разговаривала с ним обо всем. Уходя от Галки, поднял её черного кота за лапу, коту было больно, и он орал. Каве стало грустно от своего поступка: "Вот так и со мной поступают, - думал Кава. - Считая меня сильным и защищенным, причиняют боль, пока не становится меня жалко. А когда становится жалко, продолжают причинять мне боль, чтобы оправдать свое свинство демонстрацией моей отвратительной беззащитности." Кава держал кота за лапу, пока не вышла Галка и не вмешалась в судьбу несчастного животного.
 
Кава приехал домой и уснул. И приснилось ему продолжение вчерашнего видения.
 
Седьмой сон Кавы Никамуро Сюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 16:19
Кава продолжил свое знакомство с гениальным инженером, выдумавшим столь загадочный агрегат.
- Хочешь посмотреть, как живет моя дочь? - спросил его инженер однажды.
- Конечно, хочу.
- Тогда я тебя отвезу к ней на пару дней, а то ей не хватает общения.
 
Машина остановилась перед трехэтажным кирпичным домом с остроконечной крышей. По фасаду здания текла вода, промыв в кирпиче ложе, покрытое водорслями и ракушками.
- Это моя дача, - сказал инженер.
- А вода зачем?
- У дочки моей много причуд. Она говорит, что это её ручей.
 
Кава познакомился с девочкой и она ему понравилась. Ей было лет пятнадцать, и она походила на большеногого щенка. Инженер укатил на своей потрепанной волге, а девочка стала демонстрировать Каве свои владения.
"Здесь у меня осень," - сказала она, и Кава долго гулял с девчонкой, собирая грибы и шурша красно-желтыми листьями. "А здесь у меня пляж." И они долго загорали и купались. Кава обратил внимание, что она вдруг превратилаь в хорошую двадцатипятилетнюю девицу с пышными формами. "А тут мое болото." Они стояли в обнимку под мокрым зонтом в плащах и сапогах, и томительный вид чахлых берез среди бесконечной топи делали обоих счастливыми. "Пойдем, покатаемся с горки," - предложила она. Им обоим было по двенадцать лет, они катались с длиннейшей ледяной горы, смеялись, таскали друг друга за шарфы, валил густой снег. "Знаешь, где мы храним мясо?" - девченка потащила Каву за рукав к здоровенному сугробу, раскидала снег, и гора мороженной свинины предстала взору Никамурито.
 
- Ой, я забыла, - девочка побледнела. Она едва не плакала. - Тебе же нельзя этого видеть.
- Это еще почему?
- Потому что ты спишь.
 
Кава проснулся и понял, что заболел. В животе поднимались тяжелые спазмы и мучительный кашель свел Кавино тело в мясной крючек. Кава посмотрел на потолок и ему показалось, что потолок над ним смеется. Кава побоялся готовить себе еду, потому что кухонный газ мог посмеяться над ним только одним способом. Он поехал в институт голодным, и по пути над ним насмехались ветви деревьев, хохотали собаки, и пассажиры в автобусе отпускали шуточки по его поводу. Но Кава знал, что он болен, и старался не обращать внимания на насмешки.

 
Лизавета
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 16:25
Что-то ужасное все это. Никак не могупопасть в струю, когда только смеяться я и могла б.
Марина Сазонова.

Небольшой практический совет для начала. Если во сне вы преследуете какую-нибудь блестящую серебрянную штучку, и она вам не дается, доводя до исступления, постарайтесь перевернуться на другой бок, тогда она сама прыгнет вам в руки, и тут уж знай, лови-хватай, гони под сервант, как говаривал Глеб в бытность свою неподрожаемым интонатором. Где он теперь Глеб? Только Ник Кэйв нам с тобой и остался, а ведь это консервы, а в них бутулизм. Насчет же штучки, там главная фишка, чтоб не проснуться. Это не у всех получается, а тренироваться бесполезно. Кастанеда дурак, а Дона Хуана не существует, хотя от несуществования своего он умнее не становиться.
 
Когда Кава был маленьким, добрая бабушка-колдунья обучала его магии. Хохлом был Кава, а хохлы по жизни с чертями знаются.
 
- Смотри, маленький, - говорила магическая бабушка, - вон там идет злая тетя, она детишек своих в детдом сдала, а сама часто выпивает, и очень по многу. Давай накажем её. Хочешь наказать?
- Хочу, бабушка.
- Тогда вырой ямку возле дорожки, да положи тула то, что мы собой принесли, да не просто положи, а так-то и так-то, и стеклышком к верху прикрой, чтоб всякий, кто по дорожке пошел, видел, что под ним. Да повторяй за мной, не просто так повторяй, а чтоб как у меня выходило, словно песенку со мной поешь, ну, повторяй: "Клава, Клавушка, Клавонька, Клаву, милое золотце..." - Бабушка, а Клавой тетю зовут?
- Звали, миленький, звали.
- А почему ты бабушка сама её не накажешь?
- Так ведь учу я тебя, меня твоя бабушка об этом просила, чтоб жить тебе было легче, чтоб злых людей ты не боялся. А сама то я наказывать не умею, я только грыжу могу личить, да угадывать, от чего болезнь у человека, а у тебя уж получилось.
- А почему, бабушка?
- А потому, что хоть и маленький ты, а сказкам моим не веришь. Ведь не веришь, правда?
- Не верю, ведь сказки они потому и сказки, что неправда.
 
  Скажи ка, Никамурито, веришь ли ты, что творчество твое станет когда-либо популярным? Не веришь? Правильно, вот еще верить всяким глупостям. Почему же вместо того, чтобы идти работать на госпредприятие, ты продолжаешь просиживать по восемь часов за машинкой? Может быть, все же веришь? Не верю я ни во что, отвяжитесь, умных людей моя галиматья не заинтересует, им своей галимотьи хватает, а глупец в этой словесной окрошке и ковыряться не станет. А журналисты, критики? Им по профессии полагается копаться в вербальной блевотине, как ты думаешь, что они тебе скажут? Известно, что скажут, мол, вещи твои не сделаны вовсе, местами допущены в них режущие ухо, неудобоваримые штучки, которое современное литературоведение считает глухой лажей, наподобие Лермонтовского "из света и пламя рожденное слово", бывает и похуже. Не объяснять же им, что не дюбишь ты глаткости, столь ценимой сегодня в одежде, предметах мебели и женской плоти, а любишь, совсем напротив, висячие животы и неструганные доски. Что противен тебе "King Crimson", по слащавости не уступоающий Чичикову, а нравится ранний, страшненький и непричесанный "Can". А если пустишься ты в такие базары, то получишь ответ, мол, рок-культура от культуры отличается, как "Искра" от Искренко, и что этой самой культуры опусам твоим не достается. Так сказать, культуры Слова.
 
- Почему вы курите при закрытой форточке? - сросила у Никамурито старшая по подьезду.
- Холодно...- Никамурито открыл форточку настежь.
- Как не стыдно открывать окна в подъезе, - продолжала Старшая, - когда весь жилищный кооператив борется за тепло в своих хоромах?
- Пошла в жопу, старая ведьма, - Никамурито закрыл форточку и глубоко затянулся.
- Вот, - Старшая подняла палец к потолку. - А еще считают себя культурными!
 
 
Восьмой сон Кавы Никамуро Сюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 16:36

Странная закономерность, по мере развития повести о Никамурито, все более малопригодными к употреблению становятся его сны. Этот сон вообще просто откровенная безвкусица, в нем встречаются персонажи с именами из трех букв, и человек, который такие сны видит, может иметь единственное применение. Он обязан сразу вскочить и бежать проповедовать всю приснившуюся ему ересь. Хотя это нас не касается, и если какая ересь приснилась Никамурито, то мв просто-таки обязаны её обнародовать, невзирая на стыд за нашего персонажа, безродного сновидца, Каву Никамуро Сюдзея.

Снилось Никамурито, что ночует он в небольшой гостинице в Риге, потому что приехал туда на встречу с самим Господом Богом, но встреча эта по независящим от Господа Нашего причинам сорвалась, и была отложена лет на сорок. Никамурито, раздосадованный, заснул в слишком просторном номере, и за окном было коричнево, желто и сухо.

Среди ночи в дверь постучали, и невыспавшийся Никамурито, как был полуголый, дошлепвл до замка и пустил в комнату самого Сатану. Дьявол позволил себе несколько извиняющихся и непристойно многознакчных шуток, и пригласил Никамурито посетить райские кущи, куда они вдвоем и отправились, воспользовавшись фальшивым пропуском, и картиной Шагала в качестве лаза.

Первое место, которое посетил Никамурито в раю, было кладбище кораблей. Касторовых оттенков мертвые корпуса дыбились до горизонта в ржавой воде, и зеленое небо становилось выше с каждой секундой, от легкого и пустого желания нашего персонажа. Обрадованный этим фактом, Никамурито принялся желать дальше, и все поисходило согласно его указам.

Смотритель кладбища кораблей, огромный рыхлый синюшный старик, с седыми, словно намокшими останками шевелюры, обрамлявшими пегую лысину, забрался в квадратную, напоминающую гроб, шлюпку, погрузил в ржавую воду цельное деревянное и единственное весло, и был таков, с неведомой скоростью впитавшись в горизонт. "Зачем это?" - осведомился Никамурито. "Ты захотел, - ответил Дьявол, - он оставил тебе это место, ты очень жаден до жратвы пейзажей и самок. Но ты не переживай, он давно собирался куда-нибудь отсюда перебраться. В раю все желания исполняются и совпадают, тут куча симметрии, как внутри калейдоскопа." Незаметно и сам Никамурито перебрался в совсем другое место, на странную, текущую в могучей двухметровой траве узкую реку. Они плыли вдоль реки на какой-то смешной посуде, и одетые в черную, парную глину, дети выходили откуда-то и шумливо бросались в воду. От желания Никамурито берега стали расти, и дети бросались вниз с огромной высоты, неслышно визжа от запредельного восторга. "Пойдем отсюда, пока не поздно", - шепнул Дьявол, и лодка их понеслась со скоростью хорошего тепловоза. Дыхание Кавы перехватило, и он в сладкой проказливой безнаказанности вцепился в румпель, заставляя неглубоким усилием мчаться все быстрее и быстрее по извилистой и странной реке сврй нелепый корабль. Неожиданно он опазнал в этой реке ручей, в котором в детстве пускал кораблики, ручей промыл витиевато и глубоко искрящийся весенний чернозем и сверху свисали широченные стебли самой обычной травы.

По выпуклым и неестественно прозрачным тяжелым струям летела лодка. На носу её вальяжно раскинулся черноволосый мужчина с рубленым красноватым лицом, а сзади, согнутый в жилистую струну, действовал румпелем Никамурито. Скорость перевалиа за грань допустимого, и все исчезло, и лодка, и прозрачные горбы сильнейшего течения. Теперь Кава плыл на спине, глядя вверх. С обеих сторон стояли тяжелые ивы, а вода была чуть желтоватая и пахла свежим апельсином. На уступах высокого берега попадались женщины, но о них пока ничего. Вода и запах её становились все тоньше, и все нежнее перебирал лапками между лопаток хомяк острейшего наслаждения.

"Ты все привел в движение, - раздался голос в голове Никамурито, - здесь стыдно хотеть, желание здесь не имеет смысла, поэтому пойдем отсюда, ведь все снова остановится еще не скоро."

И Никамурито проснулся, в начале в гостиннице утренней Риги, а потом и в своей постели.

 
Д.З.
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 16:38
Так будте здоровы, живите богато,
А мы уезжаем, последний троллейбус...
В.Калинин.
О великое ничто, и ужасное никто!                                       
Вини-Пух.

Слишком много глав, Никамурито, слишком много глав. "Понимаешь, - говорила вконец очертеневшая Галка, - слишком много мы с тобой пожрали событий, этого хватит на двухтомный любовный роман, наша "лав-стори" приобретает никчемную эпичность, а синтементальность плюс эпичность, извини, равно пошлость, так что пора и честь знать."
 
Ничего так не страшило Никамурито, как пошлость, ничто так не пугало его, как анисовый её привкус и камфорный запах. Как поглядеть на все эти дела нехорошим глазом, а зачем ты еще нужен, Кава, если не для разглядывания всего сущего в дурном свете неощутимой воздушной стали. Нет в воздухе стекла и стали, Кава, нет и не было никогда.
 
Катя смотрела с права на лево, сидя на стынущем берегу Загорянского междуречья. Кава слушал небесное лязганье, Д.З. разговаривал о своем детстве. 
 
"Когда я был ребенком, - вспоминал Д.З., - попался мне на улице грязноватый, но пушистый воробей. Веселый, в ультрафиалетовой ядовитой пыли. Я, шедший из школы, воспылал охотничьим инстинктом и прибил птицу, не до смерти, мешком со  сменной обувью. Воробей лежал на земле, смешно растопырив подрагивающие лапки, а ветер, желтый и безнадежно теплый, шевелил ему перья. Исполнившись жалости, решил я взять воробья домой и вылечить. И для начала сделал ему дома укол в сердечную мышцу, то есть шприц с камфорой воткнул ему туда, где ориентировочно располагалось воробьиное сердце. Вполне возможно, что и этого хватило бы несчастному существу для полноценной гибели, но я, в лучших чувствах, на этом не успокоился. Я вынул из аквариума компрессор и шланг его воткнул воробью в рот, подразумевая искусственное дыхание. Когда птичка сдохла, я выбросил её в окно, слишком сильны были во мне стыд и жалость. А рыбки в аквариуме погибли от недостатка кислорода." Ощущение того, что воздух слюдой расслаивается в пальцах, предрекало смерть деда Никамурито, и дед умер так естественно и просто, что не был ещё погребен, как успел его конец уже обрости легендами, мутно-полупрозрачными, как самогонное опьянение.
 
Бабка рассказывала тайком, что умер дед во время оргазма (это в семьдесят восемь то лет). А мать говорила, что застала по утру склоненную над гробом молодую ногастую девку в желтом платье, и что плакала та девка, говорила с одесским акцентом, и была такова через балкон. А этаж то третий, и зима, зима во дворе. Страшное дело.
 
Грустно было и холодно, и в комнате, где возлежал на столе покойный, плавало под потолком непостижимое предательство. Ношение гробов по промерзшему кладбищу есть святая обязанность всякого родственника новоусопшего. И для цели этой задействованны оказались Кава и Колокольчиков, Вилли-Кий и Фельдман. На прошлой неделе эта же четверка предавала земле бабушку Б.Е., так что опыт подобной работы уже имелся.
 
В моргах дышать тяжеловато, но странное дело, в мясной густой тошнотворной струе очень ощутимы две ниточки, и это анис и камфора, отсюда, очевидно, и уютненькие предположенции, мол, покойнички, они по вечерам чаи гоняют, с собственными пальками, вместо пряничков, и засыпают в повалку, стянув у вечно пьной обслуги бутылочку пахучей анисовой, и на одну полочку их положишь, бывает, а совсем на другой возмешь.
 
А Колокольчиков прямо внутри катафалка достал пистолет, и давай орать, мол, отдавайте нам труп деда Никамурито, нам, значит, необходимо зарыть это самое мертвое тело. Служащие же морга и на пистолет внимания ноль, и бумаг с печатями не боятся. "Не отдадим, - говорят, - вам труп без специального разрешения начальницы." "А где она, начальница?" - кричит Колокольчиков. "А вон она, родимая, идет..." - отвечают служители морга, и осклабляются презастенчиво, под дулом шестнадцатизарядного Колокольчиковского револьвера. И впрямь, идет фантастическая начальница через грязную вкрадчивую зиму, идет удивительная, невообразимая. Бедра у неё лошадиные, осанка царственная, губы жирной помадой подведены, а лицо до бела напудренно, одежда вся черная и блестящая, в черных кружевах огромная черная шляпа на голове, и пьяна хозяйка трупов неимоверно, до такого состояния, когда грань непреличия уже перейдена, а осталось одно величие. "Стоп, - говорит начальница родственникам, - должна я сначала мертвое тело видеть, и желание его понять, а там уж разберемся." И скрылась, огромная, в недрах трупохранилища. Все притихли и участи своей ждут, жалкие, со слезами на замерзших ресницах.
 
Была начальница внутри минут тридцать. Вышла и говорит Колокольчикову: "Почтение мое вам. Был дед этот при жизни человеком серьезным, и всеми уважаемым, и среди мертвого класса место теперь высокое имеет. Потому позволяю вам забрать его, и к достоинствам усопшего, дабы свое уважение выразить, скажу милость особую, так что никто более вас не задержит." Взяла она свидетельство о смерти, и крашенными, огромными губами своими к нему приложилась, так как осталось на бумажке той вроде как печать в виде поцелуя. По губкам тем кровавым все и зделано было. И место лучшее в некроценозе, и могильщики не насмерть пьяные, и другие прелести да почести. А как закопали, так мерзлые все поехали пить, чтобы согреться и к новой жизни приступить. Тут и оттаили потихоньку, и над губками посмеялись. Лиха хозяйка смерти. Лиха и уважения достойна.
 
"Веселым мужиком был наш дед, - твердила мать Никамурито, - И сам то дед не пил, а обожал, когда при нем напиваются. Такая вот особенность в нем была." Тут то и нализались все, дабы обрадовать дух усопшего.  Но Каве покою не было, и хотелось пить ему по другим канонам и принципам, потому бежала вся четверка в подвал, и уже в дверях сказал обществу комплимент Вилл-Кий, мол, таких веселых похорон в жизни своей он не видел. И напрасно потом тыкал пистолетом в висок Каве Колокольчиков, и кричал, что ты, мол, совесть имей, у тебя же дедушка умер, не было уже препона Кавиному разгулу. Вот пришло время странным образом скроенной музыки, небывалая смесь тропической зелени, откровенной похабщины и природного необъяснимого изящества, любимые с детства "Шокинг Блю".
 
Никамурито обнял принадлежащую уже Алексу Марийку, и стали истерически танцевать они. Никамурито был холоден и безумен, а Марийка ласкова и слаба. Покусывал себе губы Алекс, а Колокольчиков нес что-то о боге. Что знаете вы о Яхве, о жестоком и осторожном боге евреев, о том, кто приходит мягкой ночью в горячие стойбища и душные влажные сады. Яхве царь, Яхве гордец,  Яхве ревнивец, Яхве садист утонченный, писатель единственный истории опаснейшего из народов. Им ли вы хотите напугать Никамурито?. Этот ли танец оскорбил Яхве? Что может изменить дело Яхве в отношение Сюдзея? Что покалебать его решение может, его никому не ведомый тончайший болезненный ход, хохочущий в сладкой одури безмолвно жест. Танец этот - его дело. И Марийка крошечная в руках твоих тоже дело, малое странное дело того-же Яхве. И пусть неповадно вам будет лезть в эти дела. Пусть неповадно.
 
Плохи твои дела, Никамурито. Чую, чую гнусные перемены в речах твоих. Вижу, впал ты в жирный и сладкий мистицизм свой. Допился, так сказать, до пророческого пота. Что же, бывает. Видишь ли ты, Яхве, сейчас; Кава или только нагая уже грудь Марийки открыта тебе. Все равно никому об этом не узнать никогда, потому что не вспомнишь ты этого момента, и никто не вспомнит, пьяны поскольку предсмертно.
 
Вот упал ты, Кава, на колени, вжав веселейший лоб в ложбинку между Марийкиных ног, что визжишь ты, чье имя орешь? Куда вынесла тебя мутная волна мистической тошноты."Хавш!" - кричит Кава: "Хавш!" - протягивая в небеса, в сводчатый потолок руки с неприлично сложенными пальцами. Два фака небесных, два светильника величайшей жабе. На древнем языке аланов "хавш" - это жаба и ничего, кроме жабы. Смотри, Колокольчиков, смотри пистолетное дуло, смотри, унылый башкир Алекс, смотри татарский высерок Вилли-Кий, смотрите, как Никамурито молится богам своим.
 
Огромная жирная свинья хавш, налитая дева, крутобедрое яблоко, и служанки твои крановщицы и железнодорожницы, могучие продовщицы страшных магазинов, скрывающие чудовищные ноги за дремучим деревом прилавков, тонны сладчайшего, равнодушного к наслаждению. Манящего и пустого, холодного и пронзительного, как осенняя степь.
 
Все эти вещи заставляют хотеть, независимо от самих себя, но ничего не могут дать. В них не рождается ничего, кроме детей. Кроме запятых зародышей, томящихся в мучительном кругу существования. Сколько их было у тебя таких? Ты всегда знал, чего хочешь, и искал не того, чего принято искать, того, что притягивает. И никогда не наступало обладания. Это скорбная похотливая мистика. Они убегают, не двигаясь с места. И всякое желание смешно в сочетании с предметностью их лошадиных бедер.
 
Как художник, Никамурито не знал ничего выше пафоса существующего предмета, вещи, заключенной в пространство подлинной пластики, и функциональность - есть качество только вторичное, в том смысле, что правильно построенный предмет не может не найти себе применения. Никамурито всегда был убежден, что предметов очень мало, что настоящие формы нарасхват. Но в случае существования подобных тел функциональность преодалевалась, как этап. Функциональность, добрая и теплая, оставалась там, где было счастье и покой, шторм и Ялтинский дождь. Где эмоция входила в чувство осознания, как спичка в коробок, и, имеющий такой коробок, мог нести чёрти сколько эмоций, не уставая и спокойно наслаждаясь. Функциональное существование это Катя, это Ольга, женщина крупная, но лишенная того, что есть в них, неестественной тяжести форм. Но и в поисках своих живописных, и в метании ножа, Кава не думая переступал функциональность, переступал, словно уходя на войну, дорожа ею более всего на свете. И он находил там, за чертой функциональности, лишь обман, но какой мощный, действенный, мучительный обман. Тупейшая, но не лишенная чего-то аллегория: "Блюдо настолько тонкой работы, что есть с него невозможно". Или, еще лучше, богатырь, утопающий в земле. Не мудрено, что подобные тела никогда не будут признаны красивыми, и больные ими мужчины станут поносить этих женщин последними словами. И так будет, пока есть и жив инстинкт, единственный подлинный ум. Инстинкт и логика всегда шли в одной упряжке, и всякий чувствует, что для любви подобного тела не надо, его много, это бутафория. Но ведь это чудо, иллюзия тяжести более реальна, чем сама тяжесть. Гвоздь, огрызок карандаша и банка гуталина превращаются в цвет, запах и звук, а предвкушение близости становится острее самой близости. Поэтому слався, Хавш, создательница всей этой похабной дьявольщины. Кустодиев, Гоген, и, может быть, Рубенс, хотя нет, куда ему, чслишком кокетлив!
 
Странные божества над тобой, Кава. Родючий муж, и бесплотная жена. Хитрый, подвижный самец, и недвижная могучая самка. Чтобы сказал поэтому поводу Цоца Фельдман. А сказал бы он, что клиникой это прет на четыре версты, и нельзя любить такого, даже сверх обычной человеческой прграммы существования. Чувственность такого рода - дело грязное и извращенное, признаваясь в этом, нельзя не навлечь на себя презрение общества, а оно наш единственный судья, потому что кроме нас и его ничего не водится. Понравимся мы ему - даст пожрать, не понравимся - вздернет или гуманно уморит голодом. Это действительно мудро, но шаг за предел функционального уже сделан, и тамошние цацки нами отведаны, и кто откажется от такого, будет зваться однозначно: "СЛЮНТЯЙ!"
 
Что же, милейший Никамурито, раз уж мы вошли в столь прямые сношения, то надобно подобные диалоги как-то официализировать, пускай и под конец нашего знакомства, но лучше поздно, чем никогда. Чертовски хочется сделать тебе приятное, ты обособился от меня, так как тварь гордая всегда норовит забраться под стол, а то я, понимаешь, виду себя прямо-таки хамовито, влезаю в течение событий, со своими заведомо идиотскими вопросами, а ты паришься, отвечаешь непонятно кому, впадая в мистицизм, а тут ведь Тэо не причем, я такой же человек,  как и ты, только автор, и не пришел к тебе в гости лишь потому, что уверен в том, что за мою писанину ты не применешь попытаться лишить меня гениталий, этого неприложного инструмента всякого серьезного писателя. "Сигареты и женщины - вот настоящий писатель!" - так, кажется, говорит Катя. Посылаю к тебе, дорогой, совершенно официально, нашу общую знакомую, Мусю, и дабы не отвертелся ты от подобного интервью, заверяю клятвенно, что пока ты его не дашь, она не даст тебе. Небольшое злоупотребление властью в целях весьма благородных. Ну не надо злиться! Ведь такой симпатичный интервьюер, в ней ведь есть кое-что от этих, описанных выше. Тут я эдак гнусно хлыщевато подмигну. Короче, интервью, взятое Мусей у Никамурито пьяной ночью по пути из подвала к чертям собачьим, забытое Кавой сразу по пробуждении.
 
Муся: Ощущаешь ли ты нежелание соответствовать званию художника, понятому максимально хорошо?
Кава: Вне сомнений, я испытываю отвращение к фиксации и боюсь слежки, кроме того, мне постоянно приходиться перешагивать через собственные работы, чего, мне кажется, не делает никто.
Муся: Ты движешься.
Кава: Да, я называю это так.
Муся: Что это тебе дает?
Кава: Это мучительно.
Муся: Ты имеешь определенную цель, ради которой готов поступиться радостями плоти, человеческим покоем и хорошим счастьем.
Кава: Я имею сугубо земную цель, и она предметнее самого предмета. Я ничем не жертвую, просто я брезглив и призрителен, на мой вкус многие радости дурно пахнут, и я оставляю их другим. Короче, я сноб и жлоб.
Муся: Уж не духовных ли благ алкаем?
Кава: Вопрос дурно пахнет, но отвечу, раз обещал отвечать на все вопросы. Я не верю в подобную терминологию. Духовное, надпредметное, это очевидно Платонова бредовень. Сюда подходит новомодное словечко "информация". Именно её в современном понимание я не ставлю ни во грош. Интересуюсь только вещью, предметом, как таковым, по возможности без знаковой шелухи, без привязки к некоей "единой" системе, в основе которой всегда лежат слова оборотни.
Муся: Это какие такие?
Кава: Всякое слово, называющее не предмет, а эфемерное нечто...
Муся: Ты любишь вещи?Кава: Не вещи, а их формы.
Муся: Ты ищешь общения с вещами?
Кава: Я ищу только одной эмоции. Удесетеренного ощущения тяжести предмета.
Муся: Эта эмоция дает тебе ощущения счастья?
Кава: Счастье это легкость, блаженство, я же говорю о тяжести. Муся: Эта эмоция сложна?
Кава: Нет, за этим обращайтесь к Набокову, Прусту. Мне это скучно. В таком мельтешенье нельзя не запутаться, а позерство порхания меня не забавляет. Мне интересен один предмет. Вещь отдельно, и три феномена в ней. Цвет, Звук, Запах. Не герменефтика, но микрогерменефтика, если угодно.
Муся: Теперь основной вопрос: "Зачем?" Ради кого-то? Для собственного удовольствия? Во имя чего-то?
Кава: Ни коим образом. Исключительно влечение, сродни половому. Испытывая это, не рассуждают.
Муся: Но можно порефлексировать.
Кава: Это никому не возброняется.
Муся: Есть ли у тебя предположения по поводу природы этого влечения? Родственно ли оно половому, похоже на жажду знаний, может быть оно имеет нравственную природу?
Кава: Сразу оговорюсь по поводу пола. Когда я сказал, что эти два чувства похожи, я имел ввиду подобие, но не родство. Это разные чувства, хотя в моей сексуальной жизни велика роль того, о чем мы говорим. Скажем так, я часто живу не в близости, а за близостью. Женщина, как предмет - это важно для меня, но это всегда прикладное. Оно у меня в узде. Стоит ему вырваться и моя жизнь будет изуродована. Я получаю представление, но оно не родственно знанию в общепринятом понимание, хотя хранится в памяти, и может быть проанализированно, но лишь относительно себя. Нравственность же - явление надчеловеческое. Это - рацио коммуникативного. Я же говорю о вещах сугубо не коммуникативных. Не надчеловеческих, а бесчеловечных.
Муся: Животных?
Кава: Акутагава. Записки Пигмея.
Муся: Уж не обаяние ли это живого?
Кава: Близко. Но не совсем верно. Ясней это видно в неживом, хотя живое - это только оно. Нужен фон.
Муся: Почему бесчеловеческое?
Кава: Люди мельтешат и мешают.
Муся: Ты высоко это ценишь?
Кава: Если бы я был уверен, что это существует, я бы ценил это выше всего.
Муся: Ты не уверен?
Кава: Я уверен в обратном.
Муся: Каким образом?
Кава: Я уверен, что это иллюзия.
Муся: Зачем же тогда?
Кава: Если воспринимать жизнь как увесилительную прогулку, приходится искать лучшие способы поразвлечься. Не более, чем огни особо интересного аттракциона в отдаленье. Притягивают, будоражат. Хочется обязательно попробовать, а времени не так много. Собственно, затянувшийся поход на эти огни и есть самое сладкое развлечение.
Муся: Способность воспринимать то, что ты воспринимаешь, дала тебе что-нибудь в руки?
Кава: Нет. Только отсветы, вспышки невнятицы. Иллюзия того, что ухватил иллюзию чуть ниже жаберных крышек. Понимаешь когда выскальзывает, а выскальзывать-то и нечему. Бывает такое во сне. Спящий начинаешь вспоминать некую эмоцию, и зайдя уже глубоко по спиральной лестнице воспоминаний, вдруг понимаешь, что пытаешься вспомнить ощущение полной пустоты, места без ничего, и оно, кроме того, еще и улетучивается, не давая себя зафиксировать. Как может убегать пустота? Просыпаешься в холодном поту. Действительно, очень страшно.
Муся: Ты дорожишь этим?
Кава: Больше, чем самим собой. Понимаешь, если бы кто-то взялся писать обо мне, то я рекомендовал бы ему взять именно такую сверхзадачу. То бишь нагромождение событий, ощетинившихся грубыми шероховатыми намеками. Безликие типажи, двигающиеся, говорящие так, словно уступают чему-то место. Сделать так, чтобы у читателя чесался язык от желания высказать невысказанное авторм. Но высказывать нечего. Так деревенский парень в городской квартире садится в угол, словно освобождая место. Даже если никого нет в комнате.
 
МУСЯ ПОШЛА ДОМОЙ!
 
И была милость Никамурито от необетованного неба. Сверкнуло выше бровей ядовитое голубое утро... И дальше черный провал с родной кроватью в отдаленном конце туннеля, с Мусиной спиной возле лица, с Катиной обидой где-то в памяти. Но ведь Муся пошла домой!
 
Это было задолго до свадьбы, а все, что ниже, уже после оной. Тут рубеж, пропасть между событиями.
 
Ткань событий, текстуальная ткань ветшает на глазах, в ней появляются дыры. Но это все с точки зрения Никамурито. Но теперь уже точка его зрения пала в цене. Кому интересна точка зрения персонажа, если в текст вляпался автор. Полез, понимаешь, к героям с идиотскими распросами глобального пошиба. На кой черт развиваться дальше событиям, если, чтобы не случилось, станет оно  соответствовать мутноватой доктринке по ту сторону пропасти.
 
Автору не достало выдержки, и для него, имеющего перед собой все события в трех измерениях, наподобие сосуда с мельтешащей внутри живностью, нет никаких оправданий. Он сунул грязную ладонь в этот стерильный и обособленный сосуд, и теперь белковая, живая масса событий в нем коагулирует, свертывается в тугие комочки, обретает структуру. Никамурито не видит и не знает о медленном угасании окружающего. Он живет по спасительной инерции, лишь тенденции стали для него стали четче, ритмичней и резче повороты судьбы, и ото всюду сквозят буквы каких-то принципов, которых он, по своему отвращению к любой банальности, уже не может принять. Автор холодно наблюдает за процессом гибели созданного им пространства. Автор безразличен, спокоен, и не в чем не виноват. Виноват не он, а тот, кто желал узнать, для чего пишется эта история. Тот, кто требовал от автора пресловутых драйва и смысла. Кто так ждал этого цепленка с двумя головами, разклевавшего изнутри яйцо текста, и уже вылезшего наружу, вылезшего и подыхающего теперь той смертью, которой подверженны все такого типа уродцы. Автор улыбается и делает официальное заявление: "Уважаемые искатели абстрактых идей в конкретных произведениях! Пускай сей несчастный текст станет агнцем закланным во имя спасения тысяч других живых пространств. Если вы хотите найти то, что ищите, то бросьте читать книжки, там ничего об этом нет. Ступайте в кунсткамеру. Там вы обрящете!"
 
Вот так происходит процесс гибели текста. Точнее, вот что случилось с каждым персонажем, с каждым свернувшимся, но теплым еще внутри коллоидным комком, в конечном итоге.
 
№1. Кухня Вилли-Кия. За столом расположились действующие лица. Они под действием наркотиков, на ненакрытом столе бутылка алкоголя. В комнату входит Ескоффи. Его шатает. События включаются наподобие отдельных картин, никак между собой не связанных. Это пресловутый эффект стробоскопа. Ескоффи принимает папиросу с наркотиками. В следующий момент он видит перед собой белое лицо унитаза. Дальше темно. Скользкое утро. Ескоффи просыпается. Он разбил голову об унитаз. Он приходит домой. Его тошнит.  У Ескоффи сотрясение мозга. Он говорит, что хочет убить Ника Кэйва. Все смеются. Ескоффи идет в ратушу, желая получить у администрации деньги на постановку научно-популярного фильма о функционировании унитазов разных систем. Общество согласно с необходимостью такой акции. Ескоффи говорит: "Я буду носить пиджак и слушать "Clash". Мы станем танцевать в пиджаках. Я - Человек-унитаз. Я человек двадцать первого века!" Играет "Can". Всеобщая потеха. Ескоффи читает книгу в палате для нервнобольных. Ему уютно. Над ним совершают массаж, его кормят и не дают работать. Он здесь уже два месяца. На выходные его отпускают домой. Дома с ним происходят странные вещи, и он спешит вернуться назад. В целом он счастлив.
 
 №2. Чила пишет картину. На ней изображен Святой Георгий, протыкающий копьем зеленого змия, с торсом молодой, но не сексуальной женщины. Чила говорит: "Гринго захлебнутся в собственном говне. Вот наша красно-коричневая мысль! У Зюганова огромные славянские глаза. Голосуй! Я законопослушный налогоплательщик. Водка и сон делают чудеса! Все отменить, питаться сухарями! Вера и жертва!". Общее недоумение, отдельные усмешки. Чила ложитсся на землю рядом с трупом кота. "Встань пожалуйста!" - кричит его жена. "Я и мой серый брат. Правда, мы похожи?" - спрашивает Чила. Веселье достигает апогея.
 
№3. Цоца Фельдман выходит из кинотеатра. Он посмотрел фильм "Сто дней Содома". Его тошнит. Свадьба Цоцы. Он в костюме, опершись локтем о тарелку. "Заинька, принеси водочки!" - просит он жену. Жена, полненькая и трогательная, с ненавистью смотрит на хохочущего Никамурито и уходит на кухню. Цоца одевает на ноги огромные надувные тапочки, и входит в воду. Архимедова сила переворачивает Цоцу, и река несет его на стремнину, и дальше, за поворот. "Спасите меня кто-нибудь!" - говорит Цоца. Весело, черт возьми. Цоца Фельдман в камере отделения милиции Казанского вокзала читает Апокалипсис лицам кавказской национальности.
 
№4. Вилли-Кий и Галка покидают снятую квартиру и возвращаются по домам. Галка работает ночным сторожем в магазине. За окном пыльная ночь. Стук в дверь. Вваливается пьяный Вилли-Кий. У Галки истерика. Она бьет Вилли-Кия ногами. Это возбуждает её. Они засыпают обнявшись. Вилли-Кий покупает диктофон, чтобы знать, что происходит с ним во время отключки. Никамурито и Вилли-Кий пьют земляничную водку, вокруг незаконченные гранитные изваяния. Это завод камнерезов. Ночь. "Я последовательный человек" - говорит Вилли-Кий. У Галки только что кончилась истерика.
 
№5. Д.З. и Кава очень долго идут по темным сырым улицам.
- Знаешь, какая мысль, - говорит Д.З., - хватит ходить, давай маршировать.
- Хорошо, - отвечает Кава, - будем маршировать по Савеловской линии.
 
№6. Кава пьян. Он бежит, преследуя кота, подскальзывается, падает в лужу. Катя ведет Каву домой, Кава говорит: "Ты и я - половина обезьяньей крепости. У меня наверное раздвоение личности. Это мешает нам трахаться, когда я пьян."
 
Эволюция текста коротка, деградация же его может длиться бесконечно, и поэтому остановимся наконец. В каком-то месте своей биографии Никамурито засыпает и ему снится следующее.

 
Девятый сон Кавы Никамуро Сюдзея
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 16:55
Снилось Никамурито, что входит он на кухню своей бабки, и застает там деда сидящим за столом, дед угощался копченым салом, и пил чай из круклого стакана, он не мог пить из кружек с тех самых пор, как в госпитале, в сорок пятом, каждое утро наблюдал за прикованным к кровати молодым человеком, справлявшим в кружку малую нужду. Со дня смерти деда прошел уже добрый год, а Никамурито чувствовал себя неудобно. Спросить у покойника, каким образом ему удалось превозмочь свое положение, это все равно, что рассуждать с проституткой об основах пуританской морали.
 
- Проходи, не бойся, - сказала бабка, - я же говорила вам, что дедушка часто навещает меня.
- Это правда, - подтвердил дед. - У меня есть хорошие знакомства, и я на относительно вольном положение. Я тут заплатил за тебя пару долгов, и сунул штуку заму декана. Это на первое время.
- Спасибо огромное, - ответил Никамурито, - у меня жуткие проблемы с капустой, но это мое обычное состояние.
- Поедем, поговорим с Кокорой. У неё есть место оформителя. Ты хорошо режешь печати?
Кава и его мертвый дед вышли на улицу, к зеленой "Победе". Дед сел за руль.
- Садись назад, - дед вдохнул столь любимый им запах бензина. - Я ведь живу за счет чего-то. Не хочу, чтобы за счет тебя.
 
Кокора была похожа на хозяйку смерти, начальницу крематория. Такая же огромная, с инфернально красными губами, но халат на ней был белый, и пахла она легкой Францией. Кава подписал договор, и получил аванс.
 
Вернулись домой. Кава уже привык к тому, что дед ни жив, ни мертв, что говорит он немного странно, и может повернуть голову на сто восемьдесят градусов. Пили кофе, ели апельсины.
- Я люблю тебя, - улыбался дед, - ты похож на меня. Я в пятнадцать сбежал от родителей с тридцатилетней еврейкой из Одессы. Потом был беспризорником. Это все ложь, что беспризорники были бедными. Мы много торговали. Я каждый вечер пил шампанское, а мяса у меня было больше, чем у секретарей ВЦИКа.
 
В кухню вошел отец Кавы. Алкоголик и неудачник, изможденный язвенник, он был сейчас нарочито прикинут. На нем была купленая дедом еще при жизни пиджачная пара и галстук, строгий и малиновый. Однако малиновые бугры на его лице, вызванные центнерами спиртного, светились ярче обычного.
 
- Василий Андреевич! - захлебнулся в приторном негодование отец. - Как вы можете! Мы в курсе ваших махинаций, которые идут в разрез со всеми принципами морали, но зачем растлевать мальчика? Вы всю жизнь нарушали законы общества, а после смерти делаете то же самое с законами природы. А Кава привыкает к тому, что ему помогут всегда и везде, если не люди, то нелюди. Вы же знаете, ожидание помощи из ниоткуда - есть болезнь всякого славянина. Сколько юношей свернули себе шею на этом пути!
 
Дед глядел на отца снизу вверх, с тем стиснительно гордым выражением лица, которое свойственно всякому простому человеку, наткнувшегося на интеллигента, призывающего всех соблюдать приличия. Образованность всегда вызывала у деда какую-то трепетную, белейшую зависть, и застенчивое уважение.
 
Дед, позвякивая ложечкой в стакане, принялся таять в воздухе, но не забыл напомнить при этом Каве.
 
- В серванте коробка конфет. Не забудь отнести Кокоре, когда выйдешь на работу.
 
Кава посмотрел на отца. На лице у того растерянность странным образом сочеталась с верой в собственную правоту.
 
- Дурак ты, батя! - произнес Кава отчетливо, и проснулся.

 
УРИ
Автор: Вадим Калинин   
11.03.2009 16:58
Отсюда мораль. Всякому овощу своё время.
Л.Кэррол.
 
Три дня тому напрочь развеселый пасконно рузский писателишка, Илья Нечаянный, прикончил наконец-то свой опус, посвященный бытию простого малороссийского самурая Кава Никамуро Сюдзея, и теперь он, сиречь Илья Нечаянный, вовсе идет пешком к своему потенциальному издателю по кликухе Ури (Уникальный Разумный Издатель), и надеется, что роман его никогда не будет издан, точнее, не надеется на обратное. По таковой причине текст этой главы авторства лишен (отсюдова шероховатости штиля, сравнимые разве что с шероховатостью рашпиля).
 
Илья нажал кнопку лифта, на верху урчит и едет. Илья смачно плюет, слюна стекает с пяточка с подсветкой. Это затем, чтобы всякое быдло в лифтах не каталось. Илья прикольно едет наверх. Лифт изнутри перепоясан бело-голубой лентой. К чему бы это? Над лентой бумажка, на ней написано: "Давайте все сразу не будем хамить и писать в вертикальных средствах транспорта!" Это Ури написал. Он ведь просто поэт, этот самый Ури. Илья не хочет писать, а хамить некому.
Ури на кухне лакомится чайком, и дают Ильюшке пряничка. Оба сидят, едят, обоим сладко.
 
Илья: Ну и чё?
Ури: Ты про что?
Илья: Да скажи, не бойся.
Ури: Я не сказал бы, что опус этот полное говно, но для любого другого явления ему не хватает двух вещей.
Илья: Ну?
Ури: Повествовательности и инасказательности, или, на худой конец, сверхзадачи. Обычно романы пишут с тремя целями. Для того, чтобы интересно, например, Дюма, или для того, чтобы сказать  про меж строк, например, Чернышевский, но может быть еще круче, и написать как Джойс, это уже сверхзадача.
Илья: Читывал я их всех троих. Лишь Дюма и торкает.
Ури: А это уже никого не торкает, выражаясь твоей же терминологией. Кроме того, щас романы воще не пишут.
Илья: Ишь ты! А я как же?
Ури: А ты атавизм, и нонсенс, короче, пережиток.
Илья: Врешь ты все.
Ури: Не переходи не лица, хуже будет.
Илья: Хорошо, только я тебя не боюсь.
Ури: Так вот, сюжет у тебя развивается как-то через жопу. И все время думаешь, к чему это? И вот думаешь, думаешь, дочитаешь до конца и, пух, так ничего и не случилось.
Илья: Как же так? Кто кого выеб, кто на ком женился, всё это достаточно важные события...?
Ури: Персонажи какие-то неприметные, сперматозоиды, а не персонажи.
Илья: Нормальные мужики... бабы...
Ури: Безликие они.
Илья: Зато хуястые, да жопастые, кровь с молоком. А без рож они специально, чтоб читать было приколней, как на карнавале.
Ури: Это что, сверхзадача?
Илья: Не, это приблуда такая.
Ури: Язык какой-то. Хотя Бог с ним, с языком. Порнуха не возбуждает.
Илья: У меня там в романе персонаж был один, так он от "Сто дней Содома" сблевал.
Ури: Короче, я не хочу этого печатать, поскольку не знаю, зачем это написано!
Илья: Как это зачем? Чтобы было! Вот я расстегиваю тебе ширинку, это зачем? Правильно, чтобы в рот взять. Вот беру в рот это зачем? Чтоб ты кончил? Меня то это через какие яйца цепляет? Наплевать мне, кончишь ты или нет. Мне само по себе прикольно. А почему? Ладно, хрен с ним, пойдем в ванну.
 
Илья стоит, опершись на край ванны, Ури уже вовсю разошелся. На лице Ильи удовольствие и боль. На лице Ури странное беспокойство. Ури заводится, близок конец. Илья громко и отчетливо говорит: "Понимаешь, главное, что там все от первого до последнего слова ложь!" У УРИ ПАДАЕТ ЧЛЕН. Ури опускается на колени, дрочит себя и аккуратно, с чувством сосет Илью.
 


 
Сайт разработан дизайн группой "VAKS"