|
Автор: Константин Стешик
|
|
09.10.2009 14:00 |
|
 По мотивам фотодневника Филлипа Толедано
Отец. Марк? Марк? Где мама, Марк?
Марк. Папа. Мама умерла.
Отец. Как? Как умерла? Подожди, ты что-то путаешь.
Марк. Папа, мы только что вернулись с похорон мамы. Мама умерла.
Отец. Как умерла? Какие похороны? Я не помню никаких похорон.
Марк. Конечно, не помнишь, папа. У тебя проблемы с кратковременной памятью.
Отец. У меня нет никаких проблем. Я прекрасно помню, как сегодня утром пролил себе на брюки кофе, и мы вызывали скорую. Я прекрасно помню. Я даже помню, в каком свитере ты был, когда набирал номер скорой на своём мобильном.
Марк. Папа, последний раз мы вызывали скорую две недели назад.
Отец. Марк, а почему мама так долго не приходит? Пошла в магазин, и вот уже несколько часов её нет. Может, позвонить в полицию, — а, Марк?
Марк. Если хочешь — звони.
Отец. Марк, ты же прекрасно знаешь, что мне трудно с телефоном. Сейчас такие сложные номера, так много кнопок нужно нажать, чтобы… Марк, а где мама?
Марк. Умерла.
Отец. Как?.. Как — умерла? Когда?
Марк. Два дня назад, папа.
Отец. Это ужасно… А что с ней случилось?
Марк. С ней случился рак.
Отец. Погоди, погоди… Она в больнице?
Марк. Она в могиле, папа. Мы с тобой похоронили маму — вот буквально только что, часа не прошло.
Отец. Марк, сынок, такими вещами не шутят. Я очень хорошо помню, как приезжала скорая, потому что я обжёгся, а на тебе был такой синий свитер с оленями, когда ты набирал номер… Или это за мамой скорая приезжала? Марк, скорая приезжала за мамой?
|
|
Автор: Константин Стешик
|
|
09.10.2009 13:55 |
триптих
1. Про Машу
Маша очень много курит и, скорей, что ли, по соображениям эстетическим, чем по ещё по каким-нибудь, хотя ей нравится, как пахнут пальцы после сигареты и какой вкус остаётся на губах, и нравится облизывать эти послесигаретные горьковатые губы, и вообще можно сказать, что она курит только потому, что это красиво, и в этом есть какой-то особенный смысл, которого нет в других действиях. Вот, например, – Маше совсем не нравится, как едят; это что-то животное, и когда человек ест, в его глазах что-то такое пропадает, и глаза становятся какими-то бездомными и смотрят в разные стороны без всякого участия в процессе жизни, во время еды они отпущены на волю и не знают, что им с собой делать; а ещё рот – о, это совершенно ужасное и отвратительное и бессмысленное отверстие! – он шевелится и потом открывается с таким слякотным звуком навстречу какой-нибудь жалкой сосиске и кусает, и портит лицо, и делает его зверским и тупым, и потом снова шевелится, и там есть грязные зубы и мокрый такой и слепой и похожий на внутренности речной раковины язык. Это всё называется, наверное, анорексия – так Маша иногда про себя думает, и ей одновременно противно и нравится так думать, потому что в этом есть изломанность, которая делает человека настоящим и живым; и конечно – все остальные нормальные и сытые и такие живые – они на самом деле совершенно мёртвые, и эти их рты, и полные тарелки, и скребущиеся столовые приборы, и всякие коричневые компоты с лохмотьями из бывших фруктов, и резкие кухонные запахи, и почерневшие сковородки, и слипшиеся – и так похожие на сваренных червей – макароны, – и много ещё чего – нет, это всё дела мёртвых и нормальных, и таких насекомых, и почти друг от друга неотличимых в своих автобусах. А вот анорексия – это уже такой хруст бытия, который раздвигает жизнь, как занавес, и начинает её, потому что интересно и вообще.
|
|
|
Автор: Константин Стешик
|
|
09.10.2009 13:58 |
— Ты спал со слабоумной?
— Да.
— Ты спал со слабоумной?
— Да. А что?
— Ты спал со слабоумной.
— Ну и что?
— Она слабоумная.
— Она ласковая.
— Она даун.
— Нет, не даун.
— Она дебилка.
— Нет, не дебилка. Не разбираешься — не говори.
— Хорошо. Она — слабоумная. У неё слабый ум. У неё такой слабый ум, что можно сказать, что никакого ума нет.
— Ты преувеличиваешь.
— У неё слюна течёт.
— Ты преувеличиваешь.
— У неё слюна течёт.
— У тебя тоже течёт.
— У меня не течёт.
— Течёт. Когда ты не видишь.
— Я всегда вижу.
|
|
