Наташа молча дрожала от страха у Вани под одеялом. Поскольку Наташа была маленькая, а одеяло большое, она чувствовала себя под ним, словно под куполом страшного цирка. Ваня тоже молчал и знай себе медленно водил своим правым указательным пальцем у неё между ног. Несмотря на то, что его детский пальчик был размером с гимнастическое бревно, Наташа к своему изумлению вдруг поняла, что ей это нравится. А когда Ваня легонько щёлкнул свою тётушку по левой сиське, она и вовсе почувствовала, что ещё немного и к ней подкатит оргазм. Поскольку вагина у тёти Наташи располагалась строго в центре промежности, кожная складка между первой и второй фалангами пальца её племянника, которым он упорно водил у неё между ног, буквально сводила её с ума и будоражила воображение её набухшего животной похотью клитора. «Ну что, взрослая сучка, вот ты и попалась!, – прошептал мальчик и, вспомнив очередное кино про жестокосердых белобандитов, добавил, – Я сейчас на части тебя разорву, моя козочка!» «Своими козочками» величал своих глубоко бесправных жён какой-то доморощенный бай во вчерашнем фильме про установление Советской власти в Средней Азии. В ответ на его слова Наташа тихо застонала от накатившего болезненного удовольствия. Одна часть её души, души взрослой женщины, ненавидела другую, душу развратной девки без возраста, которая буквально купалась в волнах этого сладкого унижения. «Сучка! Тварь! Сволочь! Скотина! Собака страшная!» – шептал разгорячённый малыш.
Летом 2000-го года мне в очередной раз окончательно всё надоело. Опять
поимелося мною недвусмысленное поражение на большинстве имеемых мною
творческих фронтов. И стало как-то мне пусто.
Однако, привычка – вторая натура! Привык я как-то скорбно сидеть себе,
с музычкою всяко-разно возиться. Но со своей – в очередной же раз
надоело. Врать не буду, время от времени мне начинает казаться, что
любые занятия творчеством – инфантилизм и всего лишь обиженная гримаска
как правило справедливо наказанного мальчонки.
И вот в такие моменты логично заниматься чьим-либо чужим творчеством,
но с любовью к нему, чужому, как к своему. То есть это мне мыслилося,
како альтруизм своего рода.
А тут ещё давно уже я слышал, что без балды великая поэтесса Ирина
Шостаковская якобы хорошо поёт. И вот, почему бы не сделать с ней
что-нибудь вместе, подумалось не только мне, но и ей (то есть, почему
бы не сделать что-нибудь со мной, подумалось ей возможно). И вот она
пришла ко мне в гости, и мы подумали-подумали и поняли, что ей, как и
мне в тот период, тоже не хочется заниматься чем-то уж прям своим, но
деятельности при этом хочется. И тогда мы как-то раз и осенились: дай,
думаем, сделаем наши любимые с детства всякие добрые песенки времён
совкового царства, ибо действительно были эти песни добры и красивы. И
добры и красивы они были не по незнанию чего-то большего, то есть
худшего – а в виде осознанной позиции взрослых ответственных людей,
каковые некогда в изобилии рождались в СССР.
И вот мы это взяли и постепенно сделали. Да, помог сильно потом Иван
Марковский. Предоставил свой комп, где мы замечательно поменяли
идиотские звуки на менее идиотские, записали вокал, а также,
посредством того же Ивана Марковского разжились живыми гитарами,
любезно им сыгранными.
Вот, собственно, и наш тогдашний проект (что тут ещё скажешь?):
Прослушайте композиции онлайн (7 трэков в блоке)
Используйте кнопкичтобы переключаться между композициями
Это первый и пока единственный полностью сольный альбом писателя и композитора-аранжировщика Макса Гурина (экс-Максим Скворцов) (пр. "Новые Праздники", Ирина Шостаковская & "Народные комиссары", "Другой оркестр", "e69", Татьяна Зыкина и др.).
Сам автор говорит об этом следующее: "Эти песенки проникнуты безграничной любовью к самому себе и ещё раз
Любовью к Себе Самому, какового качества столь часто недостаёт людям,
тратящим основное время своей жизни на других... :):):)"
"А вот и первый заслуживающий внимания альбом 2010 года - от отца-основателя группы "Новые Праздники". Три песни изначально были написаны для "Новых праздников" - "Вишну и Шива", "Самое главное" и "От любви хоть умри!". Это такой взрослый шансон с человеческим лицом для взрослых мужчин, прошу не пугаться слова шансон. Шансон в переводе с французского - всего лишь песня и ничего больше. Песни эти надо слушать обязательно под позвякивание чоканий рюмочек с водкой. Более того, желательно просто напиться как следует под эти песни. Целевая аудитория - майоры и прочие циничные люди, безуспешно стремящиеся к романтике." Сергей Лосев (экс-"Homo samplers".)
"Последнее погружение" (Музыка для мужчин.)
Прослушайте композиции онлайн
Используйте кнопкичтобы переключаться между композициями
* * * В лясу, под куполом нябёс, имелся некой цирк, и там на танцовщицу зырк чостэнько старый пёзъ...
Он на галерку зачастил тому, как восемь лет, но не минуло, а почил как раз он восемь лет назад, а мёртвым время "нет" обычно сразу строго говорит, как только к мамке в зад.
Ещё там был младой солдат, который тоже зырк, с тех самых пор, как и он почил, и от войны как следует отвык.
Да что солдат, сам пёс стал дик не сразу и нэ вдруг: сначала просто заслушался (что не грех для смертного, право,), как небесные сферы курлычут, а потом уже постепенно стал Ричард...
Мои друзья решили снять меня с героина, хотя никто об этом их не просил. Надо полагать, что им до такой степени наскучил их образ жизни, что в целях профилактики собственных нервных расстройств они решили обратить внимание и на меня. Естественно это делалось для того, чтобы обратить меня в свою веру и, в случае удачи, снова нарулить, таким образом, утраченную веру в себя.
Посвящается памяти моего отца Андрея Георгиевича Калинина
Оглядываясь назад, мы, как правило, видим что-нибудь единственное, яркое и запоминающееся. Например, лимонно-желтую табличку с бликующей чёрной надписью «Порошок уходи!», женский берет цвета свежей петрушки над вытянутым восковым лицом, или, на худой конец, красный, пластмассовый забытый в траве игрушечный экскаватор. Наш мозг, при резком повороте головы назад в мгновение мобилизуется, стремясь вычленить из ландшафта самое важное и актуальное, пока кто-то неброско одетый вытаскивает кошелёк из кармана нашего плаща.
То же самое происходит, когда мы пытаемся восстановить в памяти прошлое. Память обозначает единственную, удивительную своей отчётливостью, подробность. Потом, словно кувшинки в утреннем, накрывшем украинский пруд, тумане, проступают по всей плоскости личной хронологии подобия первой всплывшей в памяти детали, а дальше, из млечного небытия выплывает всё остальное, неподробное, будто бы второстепенное, прошлое. Самое трудное выявить подробности в этом неподробном. Просто потому, что вымысел быстрее заполняет лакуны, а подоспевшая следом память предлагает нам товар, кажущейся серым и второсортным, рядом с нарядным, кристаллически блистающим, и логически стройным конструктом вымысла.
В принципе, Мишутка был вполне себе пригожей игрушкой. Но вот кожа – да: кожа серая была. Откуда он взялся такой? Из какого Мосторга Впрочем, Мосторг был известен. Ведь нам всем, если как следует покопаться у нас внутри, известно нечто безмерно важное, но неизменно представляющееся полной безделицей остальным. Нет, Ваня, конечно, его и таким любил.
у вас гляжу тут день сурка и ночь хорька и всё как будто под рукой и на века
но скоро вам идти к ответу я к вам послал уже комету
у вас в сортире пидарас на кухне газ но всё вы это видите в последний сука раз!
в сортир "новый мир"! на "знамени" режем селёдку! "воздух" испортил главный пердун! новые поэты не рождаются старые не дохнут к москве приближается комета с охуительным сверкающим хвостом!
Те, кто вырос в СССР и увлекался в ранней юности научной фантастикой, которая тогда по понятным причинам издавалась в огромных количествах, прекрасно помнят, что во многих сборниках присутствовал на правах чуть не свадебного генерала раздел под интригующим тогдашнего читателя названием "ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ..." И ведь действительно, как могут не волновать нормального человека вопросы, типа, что было бы, если б не повесили Александра Ульянова, или, к примеру, тёзка его, Александр II, не покинул своей кареты, уберёгшей его от первого взрыва, и не пошёл бы полюбопытствовать, что же это тут такое происходит :); или если бы Сталин поверил Зорге, сообщившему ему накануне 22-го июня точную дату вторжения немецких войск.
Таких вопросов великое множество, и роль случайности в судьбах мира трудно переоценить, хоть и, с другой стороны, на всё имеющее место в подлунном, есть свои причины, а произошедшее по причинам, по "случайности" неведомым нам, мы и называемым СЛУЧАЙНЫМ. Однако, речь пойдёт не об исторических катаклизмах, а... о музыке, ибо законы Вселенной - на то и Законы, что применимы ко всему и всегда :).
Случилось так, что... случилось некое чудо. Писателю и музыканту Сергею Мэо (впервые решившему выступить под своей настоящей фамилией - Миронов) наконец удалось выпустить свой сольный диск под названием "Такси-Беее Песни", который явился немного-немало результатом почти... 20-тилетнего труда.
Явление «звукового стиха», то бишь стиха, существующего принципиально в виде авторского чтения, часто ритмованного, и мелодизированного приобретает всё большее количество поклонников. На сегодняшний день авторская песня или же рок-поэзия выглядят некой полумерой. Во многом потому, что авторская песня и рок-поэзия – это не столько художественные явления, сколько средовые модели поведения. Это своего рода ролевые игры, в которых свобода творческого высказывания сильно потеснена обусловленными правилами месседжем и манерой подачи. Многие современные авторы пытаются так или иначе преодолеть эту проблему. То бишь обрести свойственную рок-поэзии или авторской песне экспрессию подачи, при этом манкируя средовые рамки и правила. Важным моментом здесь является снижение до минимума музыкальной составляющей подаваемого текста в пользу составляющей поэтической. В звуковом стихе допустимы фальшивые ноты, ритмические неправильности, непоставленность голоса. Главное в звуковом стихе – это собственно текст и авторская интонация. В пределе звуковой стих стремится к максимальной деформализации авторской подачи. Зачем? На самом деле с очень простой целью. На этом пути должна возникнуть некая особенная искренность. И она возникает. Великолепным примером такого рода является цикл «песенок» Алексея Денисова под экспрессивным названием «Свинное Сердце».
Прослушайте композиции онлайн:
Используйте кнопкичтобы переключаться между композициями (в блоке 24 композиции
без даты У меня потом будут болеть бедра от этой скачки, и все тело будет болеть – полтора часа страстных телодвижений, полтора часа, – он мог – пока жемчужное семя не излилось в мои ладони. А потом он сказал: This is our last day together. – Что? Смешно, но я переспросила не потому что last, а потому что, ведь была ночь… 5 утра ночи… Сказал (каким голосом? приглушенным, деланно-бесстрастным, таким голосом говорят: я сейчас убью тебя, или я сейчас убью себя, или это конец света… возражать бесполезно… не надо паники… без эмоций… просто прими к сведению, что это конец), сказал: We’ll not see each other any more. И, конечно, конечно, я спросила: Why?
Моя любовь всегда была сейчас, она была не готова к будущему, она была готова ко всему, то есть хоть к чему, но не к этой определенности – определенности разрыва. И определенности союза? Но у союза нет определенности. Если бы он сказал тогда – противоположное: С сегодняшнего дня мы будем вместе навсегда. – Что? – Если бы он сказал навсегда вместо никогда… Представь… Бесстрастным голосом… Страстным? Нет, немного испуганным, полным сдержанных чувств (он сдержанный… я ему сказала однажды: I’m open, он: I hide everything.), он скажет обращенным ко мне, ко мне, к моей very сути, голосом: С сегодняшнего дня мы будем навсегда вместе. Это неправильно. То, что он сказал про never неправильно, потому что это была ночь, а не день. Если бы он говорил то, что – предопределено, он бы не назвал ночь днем. Потому что это неправильно, то, что он сказал. Он должен был сказать, да, это, да: С этой ночи мы вместе навсегда.
Загробный вьется мотылёк, то близок, то почти далёк… Андрей Николев.
1.
– Камиль, – он протягивает Жоржу Грегори свою маленькую ладонь, и Жорж Грегори смотрит на нее, будто как раз для этого палач ее и протянул – смотрите! вот она – рука правосудия! Палач молчит, улыбается нечитаемой улыбкой, Жорж Грегори берет его ладонь – оказавшуюся вдруг обжигающе горячей – быстро пожимает ее. Сразу на душе становится очень тяжело. И палача тоже вдруг охватывает нехорошее предчувствие. Он кивает, идет к чугунным дверям, прислоняется к ним плечом, нервно достает из внутреннего кармана пиджака школьную тетрадку и, близко поднеся ее к глазам, еще раз проверяет вычисления: длина веревки, вес тела… Безголовый призрак госпожи Сарао пересекает комнату – госпожа Сарао идет будто по невидимому ковру, ее ноги не касаются пола. Она приближается к Камилю, он смотрит на нее, сквозь нее, потому что госпожа Сарао полупрозрачна. Это он, Камиль, надел на ее гордое лицо черный мешок, и на ее крепкую шею – тяжелую петлю, и это его глаза встретились с ее взглядом – ослепленные вспышкой ее глаз, как вспышкой фотоаппарата, когда ее голова вдруг выпрыгнула из провала эшафота и с резким, жестким стуком упала к ногам воскликнувших в один голос «Ааааах!» зрителей казни. Причиной этого досадного обезглавливания, как потом выяснил Камиль, была ошибка тюремной администрации: что-то случилось с их глазами, набитыми на взвешивании обреченных мужчин, эти глаза госпожу Сарао вознесли – позор, говорит палач Камиль (в интервью газете «Жизнь»), во всей тюрьме не было даже никаких вообще весов! – и в результате на руки начинающему палачу, а это случилось ровно 20 лет назад, была выдана тетрадная страничка в небесно-голубую клетку, на которой значился рост и вес (и зачем-то объем груди) казнимой женщины: при объеме груди 120 сантиметров и росте 175 сантиметров, ее вес составлял, согласно этой бумажке, всего 40 килограммов.
Вот мы и вернулись. В этот раз Ялта оставила очень сложное послевкусие. По дороге обратно, глядя в окно автобуса, на сырой и солнечный коричневый лес, на, поворачивающиеся, скальные откосы, покрытые островами свежей травы, над которой искрящимися облачками стояла водяная взвесь, на неестественно подробный бархатистый, кофейный по белому, рисунок туловища горы, я вспоминал свои юношеские визиты в эти места. Вспоминал с тёплой глубокой томительной, доставляющей наслаждение и вытесняющей все остальные эмоции горечью. То мне казалось, что вот и всё, вот она моя жизнь, маленькая и смешная, в целом нелепая, наподобие, выросшего на подъездном козырьке вишневого дерева, то вдруг, наоборот, я начинал падать в собственное гигантское, завораживающее и хаотичное будущее, словно в чашу счастливого южного города, выскользнув из ватной слепой толщи низких туч.
Как на грех зелёных конвертов на почте не оказалось. И, прямо скажем, сие было скверно. Алёнку так и подмывало счесть это дурным предзнаменованием. – Ну как же так? – чуть не плача спросила она розовую корову, сотрудницу почты, – неужели ни одного не осталось? – А что Вас так удивляет? И от меня-то Вы что хотите? Тут Вам не ГДР, деточка! У нас социализм не резиновый. Да, были зелёные конверты, но их раскупили. – Когда? Кто? – Да утром сегодня Андрюша, сынишка Тяпин, последний и купил. Небось ради этого в мороженом себе отказал! – предположила корова. Алёнка вздохнула. – Ладно, давайте оранжевый. А блокноты с чёрной бумагой у вас хоть остались? – Это пожалуйста. Вот это сколько угодно! Хоть с зелёной, хоть с фиолетовой. Вам с какой? – С чёрной. Я же уже сказала. – Пожалуйста, дамочка. Я же не могу помнить всё, что Вы говорите! С Вас семь копеечек. Алёнка взяла блокнот, конверт и пошла к столу с чернильницами. Жёлтых, конечно, не было – пришлось писать красными:
Один небольшой мужичек, эрзац славянской наружности, звали которого Прохором, явился на службу в сочельник с совершенного бодуна. Директор отдела, в котором подвизался Прохор пользовал редкий испанский автошейв с запахом старого порто. Вот через то и наблевал Прохор непосредственному руководителю в круглую ряшку. Уволили Прохора по обидной статье "Блев на руководство". Пошел Прохор домой, думает, пожалуюсь супруге на невзгоду, тут то меня и утешит она французским поцелуем. Пришол, и видит, что супруга его висит голая, зацепившись лодыжками за турник, а свободный косматый художник со второго этажа подвергает ее, перевернутую, французской страсти. "Как же так?" - закричал ошарашенный Прохор, - "Немедленно прекратите этот дурного тона перформанс!", на что художник потрепал прохорову супругу по курносой сопатке толстой сиреневой залупой, оборотился, приблизился, обхватил Прохора за талию сильными волосатыми граблями, оттащил за дверь и спустил с лестницы. Щелкнул в высоте дверной замок, и согбенный Прохор пошел на мороз, горевать по завершившемуся на век своему благоденствию.
Глубоко
внутри ресторана громыхают тарелки об оцинкованную мойку, клубы
вонючего пара мотаются промеж кафельных стен, и конденсатом испаряются
на толстых женских плечах. Хлопает дверца сушильного шкафа,
многоэтажные подносы звякают мытыми стаканами, шумят сильные водяные
струи, орут краснорукие тётки, - специалисты посудного помыва: ручного
и машинного.
Ирина: Что, спрашивает, тебе, Ирина, к Новому году подарить? Александра: Не слышу! Кто спрашивает? Китаец, что ли, твой? Ирина(с сарказмом): Нет, блядь, дед Мороз! Александра: Ну, а ты чего? Ирина(соскребает остатки еды в помойный бак):
Ой, Саша, ну не шубу же у него просить, сколько там повара эти
несчастные зарабатывают, гроши! Да квартиру снимает, да ментам сколько
на улице раздает. Сволочи! Ведь, такая же лимита, твари, ненавижу их! (швыряет вилку в мойку). Александра: Не слышу! Кто лимита? Китаец, что ли, твой? Ирина(кричит): Заебала переспрашивать! Чем слушаешь, сракой? Александра(укоризненно): Чё ты материшься-то всё время?? Шумит всё, конечно не слышу! Ирина:
Извини, Сашенька, нервы ни в пизду. В общем, попросила у него
сковородки эти тефалевские, которые рекламируют, без ручек, да давилку
для чеснока. Александра выныривает из пара, молча вглядывается в лицо Ирины
Русская литература – явление редкой живучести. Во многом эта живучесть
объясняется несколько нетипичным набором мотиваций, заставляющих
русского автора писать. Например, русский писатель практически никогда
не пишет за деньги. Нет, он охотно берёт деньги, если ему предлагают за
написанное, однако он никогда не предпринимает литературный труд с
целью заработать на жизнь. Как так получается, сложно объяснить, просто
русский писатель у которого в голове есть что-то кроме отрубей и
селёдочных голов отлично понимает, что никто ему не заплатит, а скорее
напротив, у него есть все шансы получить за своё писание по морде. И
тем эти шансы выше, чем выше его писательское мастерство. Рационально
таковое явление объяснить не просто. Это скорее национальная традиция.
Русский писатель – это странная колоритная фигура полумифологического
плана. Нечто наподобие вертящегося дервиша, заклинателя змей или борца
сумо, только без дурного крикливого экзотизма.
Я вырастаю на старых фотках — Шире в плечах, чернее лицом. Будто хоронят меня в новых шмотках, Правда, кладут в коробку не тем концом.
Будто не я, а тунец в коробке — Сизая туша без внутренностей и головы. Вынули из меня пробку — кровь на пробке, Выдрали скобы, срезали швы.
Вынесли из подъезда коробку, ставят на плечи, А я думаю о том, что надо бы новые плёнки нести в печать. В городе тихо, как будто вечер, А я теперь всегда буду вот так молчать.
Я вырастаю на старых снимках — Скорбное деревце, скрюченные персты. С новой работой меня — прозябать в невидимках, Под локоть держать, поправлять бинты.
Вечером начался дождь и шёл две недели. Мы вышли из чёрного леса, выпутались из травы, Сели у самого моря и долго-предолго сидели, Прячась под мокрыми зонтиками из листвы.
чтобы переключаться между композициями
чтобы переключаться между композициями
